Чтение онлайн

От взгляда в упор – жёсткого и твёрдого – Матэ изумлённо остановился. Он ожидал увидеть заплаканное девичье личико и подготовил соответствующие слова…

– Вы готовы завершить ритуал? Прошу вас, начнём!

… После последнего поклона Токемада тяжело выпрямился и не стал вставать, внимательно и серьёзно следя за действиями девушки. Она принесла откуда-то несколько жердей из бамбука, положила две параллельно и несколько коротких поперёк, потом сняла с себя длинный серебристый плащ и накрыла им жерди. Наблюдавший самурай усомнился, что по ритуалу Свидетелю полагалось использовать собственную одежду, тем более что плащ Нази был явно очень дорогой, но это было её личное дело… Он поднялся, чтобы предложить помощь, не зная тоже, допустима ли она, но девушка тут же развернулась к нему и с холодной вежливостью произнесла:

– Нам придётся заночевать на побережье, здесь темнеет быстро. Солёная вода – очень хорошее средство для обработки ран. А теперь прошу вас, оставьте меня одну!

Матэ пожал плечами, нашёл свой походный холщовый мешок под кустом, куда бросил его утром, и отправился к океану. Первым делом он напился и через силу сжевал часть рисовой лепёшки, потом разделся и, выбрав место поспокойнее, вошёл в пенящуюся клокочущую заверть прибоя, дав волне обдать себя с головой…

Обсохнув на берегу, осмотрел свои раны – на плече и бедре – и начал осторожно смазывать их специальной мазью, рыча от жгучей боли, но скоро боль отошла, смазанные места потеплели, и тогда самурай надел чистое бельё, вишнёвого цвета верхнее монцуки, чёрную безрукавку с двумя серебристыми кругляками на груди – эмблемами Второй армии Шоганата, чёрные широкие хакама и обмотал талию в несколько витков белым поясом-оби. Обуваться пока не стал, давая натруженным ступням отдых, заставил себя ещё поесть, – уже с куда большим аппетитом, допил остатки воды во фляге – и рухнул навзничь на травяной пригорок.

…Он выжил! И – победил! Всё остальное – потом… потом…

***

Матэ проснулся резко, как от толчка. Увидел над головой сиреневое закатное небо с сизыми волокнами облаков, почувствовал на пересохших губах соль прибоя, потянулся и закинул руку за голову. Военная привычка сработала: он проснулся в назначенный самому себе срок. Его немного знобило, раны горели и мучительно ныли, он знал, что так и должно быть, никуда не денешься. Пока светло, нужно будет поискать воды, подумал Матэ. И …остался лежать.

Прошедший день всплывал в памяти пластами. Он крутил поединок в голове то так, то этак, заново переживая многие комбинации и приёмы. Вспомнил удар левой. И одобрил его. Без этого удара он остался бы с только себе ведомым потенциалом искусства рётодзукаи, но скорее всего – лишь в памяти своего учителя по иайдо.

Токемада заставил себя подняться и побрёл с фляжкой искать родник. Он заприметил его ещё с холма, когда спускались к побережью утром – по запаху свежести и более яркой зелени трав. Напившись и хорошенько обработав снова раны, решил не возвращаться на берег, а разыскать Нази.

Действительно, стемнело моментально. Почти на ощупь он добрёл до кладбища. Нигде не было видно ни огонька, ни отблеска костра. Нагретые за день камни могил испускали мягкое тепло. Яркие светлячки парили над травой и на бархатном фоне фиолетового неба.

– Назико-сан?! – крикнул молодой самурай.

Никто не ответил. Матэ бросил плащ к стволу какого-то низкорослого корявого дерева недалеко от тропинки, сел на него и откинулся спиной на шершавый ствол. Раны воспалились, и его мучил жар. Омочив губы студёной водой из фляжки, Токемада решил, что девушку всё же надо найти… Но тут же спросил себя, а нужно ли это им обоим? По крайней мере, в её положительном ответе он сильно сомневался.

…Старого Ошоби молодой самурай неоднократно встречал в ставке или дворце Шогана. Он знал, что этот ещё очень крепкий, сильный и всегда невозмутимо-спокойный старый воин часто подавал главнокомандующему очень мудрые и дельные советы, а Шоган не пренебрегал их запрашивать, и хотя никогда не любил старого Ошоби, но держался с ним подчёркнуто внимательно и дружелюбно. Соответственно, и все высокопоставленные офицеры и приближенные Шогана вынуждены были делать весьма приветливые лица, встречая Этоми Ошоби в правительственных коридорах.

С капитаном Матэ Токемадой у Ошоби были очень своеобразные отношения, точнее, старик всегда держал молодого офицера на таком расстоянии, на котором никакие отношения не могли возникнуть вообще. Общение их ограничивалось рамками самого вежливого и строгого японского этикета, при котором собеседники, показывая хорошее воспитание и безупречные манеры, могли наговорить друг другу полный букет любезностей, не прибавив от себя лично ни единого слова.

За глаза хорошим тоном считалось говорить об Этоми Ошоби насмешливо и пренебрежительно, в стиле: «Ни то, и сё», «ни рыба, ни мясо», «ни китаец, ни японец». Старик действительно вёл себя в Китае как японец, а в Японии – словно китаец, и соответственно одевался, единственное было при нём неизменным всегда – его длинный прямой китайский меч, принадлежавший некогда его отцу и деду. Говорили, что с этим мечом Ошоби ходит даже в баню. И ни один из самураев Шогана, даже из самых высокопоставленных даймё, ни разу не пожелал встретиться с объектом их насмешек на поле поединка. Говорили также, что не было ни единого стиля боя и ни единого вида оружия, которыми Этоми Ошоби не владел бы в совершенстве даже в свои шестьдесят пять лет.

Десять лет назад он схоронил свою жену, а два взрослых сына его погибли ещё в Китае. Нази была его последним поздним ребёнком и единственной дочерью. Её Матэ видел единственный раз после поединка Танимуры с Ли Вангом во дворце Шогана два года назад, где она впервые представляла свой клан как Свидетель. Тогда, на фоне ослепительных столичных куртизанок и наложниц высокопоставленных даймё, она не произвела на Токемаду никакого впечатления, да Нази ни коим образом и не стремилась произвести ни на кого эффект, – в мужской одежде, даже волосы забрав в пучок по-мужски, безликий актёр-символ свершившегося поединка, свою роль она выполнила очень хорошо, это отметил даже Шоган. В тот день старый Ошоби был среди гостей, не вмешиваясь, только невозмутимо и внимательно наблюдая.

Появление семейства Ошоби в Японии как-то связывали с именем Сёбуро Токемады, вплоть до того, что Токемада будто бы лично хлопотал об этом перед Шоганом. Матэ полагал, что именно из этого слуха сложилась туманная сплетня о каких-то особо близких отношениях самурая Сёбуро и Этоми Ошоби. Все что-то «слышали», но никто не мог указать на конкретный первоисточник, и Матэ, хорошо зная бесценную роль подобных безликих, но весьма марающих слухов в тонком искусстве составления чисто японской икебаны интриг, резонно приписывал честь их придумывания и распространения трём враждебным клану Токемад семействам. Матэ мог позволить себе вести себя по отношению ко всем этим слухам с холодным пренебрежением, так как сам Шоган был из рода Миновары, и это позволяло молодому самураю без явно излишних поединков закрывать рты многим говорливым врагам. Не явно излишним поединкам он охотно шёл навстречу собственноручно. То, что сам Ошоби и не пытался как-либо сблизиться с сыном своего якобы друга, действовало на Матэ двояко: и радовало, так как это было хорошим щитом для защиты чести имени отца, и раздражало самолюбие самурая, которым откровенно пренебрегали.

Потому что в глубине своего самого сокровенного «третьего» японского сердца молодой Токемада был убеждён: Этоми Ошоби действительно был близким другом его отца Сёбуро!

Как сформировалось это убеждение, Матэ сказать бы не смог… Личность Этоми Ошоби, при всей её экзотичности – право экстерриториальности, отсутствие какого-либо, в том числе и японского, подданства, некоторая отчужденность образа жизни и поведения в обществе, – всё же внушала к себе необъяснимое доверие и уважение. Даже в его молчании чувствовалась твёрдая спокойная воля сильного мужественного человека. Старый Ошоби умел одним своим взглядом, не вынимая меча из ножен, обезоруживать и усмирять самых агрессивных самураев. Он был очень немногословен и никогда не повторял своих слов дважды. Никто не видел его в гневе. Степень недовольства у Этоми Ошоби выражалась тем, что он замолкал в разговоре, а при высшем его проявлении он также молча вынимал меч. Только он умел, невообразимо как почувствовав недоброе, среди самой внешне мирной беседы положить руку на рукоять меча и вклинить оружие между врагами в первую же секунду их взаимного взрыва. Но делал он это очень редко и только тогда, когда был хоть малейший шанс к примирению. Никто никогда не видел старика в синтоистских или буддийских храмах, уже одно это совместно с довольно замкнутым образом его жизни сложило в среде самураев стойкое мнение об Этоми Ошоби, что он колдун, но подтверждения этому не было и всё ограничивалось несмолкающими разговорами, не столько отталкивающими, сколько усиливающими к старому воину острый интерес.

Ещё задолго до того, как слуха молодого Токемады коснулись все эти сплетни об Ошоби и Сёбуро, он непроизвольно выделил для себя старика из окружающей его среды. Никаких определённых форм и проявлений это чувство не имело, пожалуй, оно не было и чувством вообще. Скорее всего это было отсутствие безразличия. Немыслимая связь Свидетеля Этоми с отцом сильнее всколыхнула душу молодого самурая. Он понял, что «это – карма», что иначе и не могло быть… И тем острее и горше было осознавать, что он никогда уже не сможет относиться к старому Ошоби с тем же полнейшим безразличием, каким тот одаривал его!..