Позывной Верити
Шрифт:
Но нам не придется оставлять никого из заключенных внутри. Мы сможем ворваться в комнаты с помощью лома и вывести всех. Кажущиеся официальными цифры в конце, написанные красным, — ссылка на документы в ГОРОДСКОМ АРХИВЕ. Должно быть, это чертежи Шато де Бордо. У нас будет карта здания.
Все идет по плану. Мы все еще отличная команда.
УСО ЛОНДОН — ЗАПРОС О ШИФРОВКЕ
С сожалением сообщаю, что организатор миссии Дамаск
Ле Кадетт собрала чертежи. Все обернулось тем, что каждый, у кого были силы ходить, отправлялся в ратушу Ормэ, словно — презрение нацистов к оккупированным странам доходило до крайностей — они поощряли местных приходить и грабить свое собственное наследие, то есть никому до этого не было дела. Конечно, тебя могли обыскать при входе в здание, но далеко не так, как положено, они даже не проверили удостоверение личности Амели — она просто сказала, что работает над школьным заданием, легче легкого. Она должна была сказать, что сверяет границы фермы Тибо, однако увидев, насколько все легко, она на ходу придумала историю попроще. Острячка.
Она управилась за двадцать минут школьного обеденного перерыва и оставила бумаги мне, чтобы не носиться с ними у всех на виду средь бела дня.
Наверное, было ошибкой сказать ей оставить бумаги в тайнике Энгель. Я думаю о нем, как о своем собственном, но на деле же он — Энгель. К тому же, думаю, нам стоит избегать кафе. Как бы я хотела, чтобы меня обучали подобному. В конце это было уже не важно, но я вздрогнула, когда вошла внутрь и нашла Энгель за одним из столов.
Я начала было идти мимо, к другому столику, натянув на лицо ту глупую, искусственную улыбку — от которой всю неделю чувствовала себя зомби, — но вдруг она поманила меня к себе.
— Salut, K"athe. — Она похлопала по стулу рядом с собой. Когда я села, она потушила свою сигарету, зажгла две новых и передала одну мне. Каким-то образом это оказалось самым странным из всего, что я делала, — касаться губами сигареты, которой еще секунду назад касались губы Энгель. После прочтения признания Джули я чувствовала, будто знаю ее вечность. Должно быть, ей казалось так же, хотя я думаю, что она не боится меня так же сильно, как я ее.
— Et ton amie, ca va? — обыденно спросила она. Как поживает твоя подруга?
Я оглянулась, сглотнула, не в силах удержать искусственную улыбку. Сделала затяжку и закашлялась — давно не курила, тем более французские сигареты. Минуту спустя до нее дошло, что мое молчание не сулит счастливого конца.
Она тихо ругнулась по-французски, лишь одно яростное слово разочарования. Затем сделала паузу и спросила:
— Elle est morte?
Я кивнула. Да, она мертва.
— Viens, — позвала она, отбрасывая волосы назад. — Allons. Viens marcher avec moi, j’ai des choses `a te dire.
Даже если она собиралась отвести меня в тюрьму, не думаю, что я могла бы отказаться — Пройдемся? Мне есть что тебе рассказать. Выбора нет.
Я снова оказалась в облаке дыма от сигареты Энгель — даже ничего не заказывала, так как паника при необходимости разговаривать с незнакомцами по-французски так никуда и не делась. Энгель похлопала по толстой стопке бумаги около пепельницы, напоминая мне. Я взяла ее и положила в карман жакета рядом с удостоверением Кете.
Был полдень, улицы пустовали, отчего Энгель практически мгновенно переключилась на английский, возвращаясь к французскому, только когда мы проходили мимо кого-то. До ужаса странно говорить с ней по-английски — по речи она походила на Янки. У нее американский акцент, но говорит она довольно свободно. Кажется, Пенн говорила мне, что она училась в университете в Чикаго.
Мы завернули за угол и направились к площади перед «Ласточкиным гнездом», полной бронированных машин и скучающих часовых.
— У меня есть чуть меньше часа, — сказала Энгель. — Обеденный перерыв. Но нам не сюда.
Я кивнула и последовала за ней. Она болтала всю дорогу — должно быть, мы выглядели ужасно обычно — пара подружек, гуляющих с сигаретками в руках. У нее не было униформы — она обычная секретарша, у нее даже звания нет. Мы миновали мостовую перед ратушей.
— Она переходила дорогу, прямо здесь, и посмотрела не в ту сторону. — Энгель яростно выдохнула облако дыма. — До чего же глупое место для такой ошибки — прямо на Площади Ласточек! Здесь всегда кто-то есть — с одной стороны ратуша, с другой — Гестапо.
— Это был фургон Тибо, да? — надтреснувшим голосом спросила я. — Фургон почти сбил ее. — Французский фургон, полный французских кур, — именно так она написала на одной из первых страниц.
— Не знаю. Фургон исчез к тому времени, как я там оказалась. Уверена, водитель не хотел ввязываться в арест. Весь Ормэ отворачивается в другую сторону, когда на Площади что-то происходит — или бьют очередного еврея, или какой-то идиот забрасывает окна ведомства навозом.
Она взглянула на оскверненные окна — слава богу, на этой неделе с них не свисали мертвые тела.
— Твоя подруга устроила настоящее побоище, — сказала Энгель. — Укусила полицейского. Им пришлось вызвать меня, чтоб я усыпила ее хлороформом, понимаешь? Пока я бежала через всю площадь с флаконом, ее держали четверо, а она все равно сопротивлялась. Попыталась укусить и меня. Когда пары окончательно подействовали, казалось, словно потух свет...
—... Я знаю, знаю. — Мы уже покинули площадь. Почти одновременно повернулись, глядя друг на друга. У нее невероятные глаза.
— Мы превратили это место в настоящую дыру, — сказала она. — Когда меня впервые направили сюда, здесь цвели розы. А теперь — ничего, кроме грязи и грузовиков. Я думаю о ней каждый раз, когда иду по этой брусчатке, трижды в день. Ненавижу это чувство. — Она отвернулась. — Пойдем. Мы можем пройтись по набережной, около полукилометра. Ты там была?
— Нет.
— Там все еще красиво.
Она прикурила очередную сигарету. Третью за пятнадцать минут. Понятия не имею, как она это выдерживает и где их берет — женщинам больше не разрешали покупать сигареты в Ормэ.
— Я и раньше усыпляла людей, именно это от меня и требуется, это часть моей работы — я ведь химик, изучала фармакологию в Америке. Но я никогда не презирала себя сильнее, чем в тот день — она была такая маленькая и...
Она запнулась, и мне пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы не заплакать.
—... Такая бесстрашная, такая красивая. Будто сломать ястребу крылья, уничтожить прекрасную весну кирпичами — вырвать розы, чтобы сделать стоянку для танка. Бессмысленно и уродливо. Она просто... в один момент она была полна жизни и неповиновения, а в другой стала лишь бессмысленной оболочкой, лежащей лицом в сточной канаве...
—... Я ЗНАЮ, — прошептала я. Она с любопытством взглянула на меня и нахмурилась, осматривая мое лицо острым взглядом светлых глаз.
— Правда?