Чтение онлайн

Последнее, что он увидел перед потерей сознания: старый доктор, стоящий среди призраков как среди коллег в белых халатах. В его глазах не было сочувствия — только диагноз. Доктор определился и теперь перейдёт к лечению, что значило для Вадима одно.

Конец.

Глава № 5. Лечение.

Сознание вернулось через боль — тупая, ноющая, пульсирующая в запястье. Он инстинктивно дернул руку на себя, и в ответ кожу до кости пронзило огнём — его привязали. Словно стальные удавы, ремни впились в кожу. Попробовал дёрнуть другой рукой, ногами — та же история. Полная несвобода. Ремни и путы.

— Приходит в себя, — прозвучал где-то сверху мужской голос. Безразличный, плоский.

— Готовьте к процедуре. Начнём через минуту, — вторил ему женский. Холодный, равнодушный.

Он закатил глаза, пытаясь увидеть. Над ним медбрат-мордоворот с лицом, словно вырубленным топором, и руками, толщиной с его собственные ноги. И ещё рыжая сестра — та с копытцами. Лица под масками, не для стерильности — нет. А потому, что палачи ещё с темных веков носят маски — так уж повелось. Двое двигались с отлаженным, ужасающим профессионализмом. Их дело — изничтожать сумасшествие. Но ведь Вадим не псих! Что-то холодное намазали на виски. Запах спирта и металла. Паника, старая знакомая, полезла из живота, сжимая челюсть. Он попытался закричать, объяснить их ошибку, но во рту всё место занял кляп, надёжно закреплённый ремешком на затылке.

— М-м-м-ф! М-м-м-ф! — увы, не крик, а так — стон, выдавленный из перехваченного горла.

— Клиент сильно возбуждён, — констатировал мужчина. Голос без ноты сочувствия.

— Ты же знаешь, это ненадолго, — отозвалась женщина.

Они обменялись взглядами. Коротким, понятным только им. В воздухе не было злобы. Только рутина. И от этого стало тошно.

У Вадима, бешено вращавшего глазами, залило внутренности морозом. Уже даже не страх. Нечто иное, первобытное, физическое. Ледяная волна поднялась из самого нутра, из чёрной дыры, что разверзлась в животе. Она выжигала всё — мысли, память, надежду. Оставляя всепоглощающее тошнотворное предчувствие. Предчувствие непоправимой беды.

Самое плохое из всего, что только может быть — это не смерть. Что плохого в смерти? Смерть — это прекращение. Это тишина. Возвращение в ничто. Ты просто перестаешь быть. Самое страшное — другое. Момент прямо перед. Когда знаешь: сейчас, прямо сейчас, с тобой совершат нечто необратимое. Оно сломает тебя, перемелет в фарш, сотрёт личность, а ты ничего не можешь сделать даже пошевелиться. Не убежать. Не закричать. Такое же чувство, испытывает смертник, когда петля наброшена на шею, патрон в стволе исполнителя, шприц с ядом в вене. Беспомощность. Абсолютная и окончательная.

Он знал, что будет дальше, хотя лучше бы не знал. Шоковая терапия. Электричество. Ему поджарят мозг, превратят Вадима в овощ. В слюнявое, бессмысленное существо. За что? — стучало в висках. Почему я? Ну, почему?

И всё равно его тело, не слушаясь разума, бунтовало. Глупо, отчаянно. Он выгибался на столе, судорожно шумел путами, сучил пятками. Клеёнка противно шуршала под мокрой от пота спиной. Ремни впились сильнее — вот и всё, чего добился. Но боль хотя бы была приятной. Она доказывала, что он ещё здесь. Что он ещё Вадим, который пытался.

— Начнём? — склонился над ним мужчина. Дыхание пахнет чесноком.

— Да, — ответила женщина.

— Мммфф! — с мольбой глядел Вадим. — Пощады! Пожалуйста. Просите, что угодно! Я — сделаю! Предам родину, продам душу, отдам почку, да хоть обе! Только остановитесь! Только не это! Миленькие, родненькие, прошу, умоляю не надо…

Медики смотрели не на него. Не на человека. На объект. На дело, с которым нужно поскорее покончить. Вечером они пойдут домой, переоденутся в цветное, будут смеяться, обнимут детей, приготовят ужин, включат телевизор. А он… останется здесь. Если от него хоть что-то останется.

Мужчина ещё раз намазал виски холодным. Женщина поднесла два стальных диска. Электроды. Поблескивают тускло. А он закричал. В последний раз. Он старался. Он старался бороться до конца, пытался сделать хоть что-то, хоть что-то.

Где-то в изголовье низко, по-звериному, заурчал трансформатор.

И время остановилось.

Одинокая слеза скатилась из глаза к уху.

А потом…

А потом не стало ничего. Ни цвета, ни звука, ни запаха. Ядерный ВЗРЫВ! Мир сжался в точку размером с его череп, и следом разорвался на миллиард осколков. Всё, что было Вадимом — его воспоминания, его страхи, его любовь к матери, вкус тех апельсинов, лицо Эда — всё выплеснулось наружу и растеклось во вне.

Больно. У такой боли названия нет, она превосходит определения и имена. Боль в чистом виде. Ни острая, ни тупая — эталонная. Она сделалась ВСЕМ. Выкручивала, рвала, прожигала каждую нервную нить. Он больше не чувствовал тело. Сам мозг били удары. Глухие, мощные, как обухом по темени. Тук. Тук. ТУК. Свет погас. Только тьма и миллиарды безумных искр пляшут в ней. А где-то в их вихре металась, пытаясь удержаться, последняя крупица его «Я».

Он стал бейсбольным мячиком, запущенным в кручёную подачу в пустоту космоса. Всё смазалось в огненные красно-жёлтые полосы. Вперёд! Быстрее! Мир — гигантская воронка, и Вадим крутится в её центре, на грани распада.

СТОП.

Как с разбегу головой в стену. Как на машине в бетон. Вселенная взорвалась фейерверком и загудела, её вопль драл барабанные перепонки и топил мозг. Судорога тела. Тремор мозга. Мучение, возведённое в абсолют. Зубы заскрипели, но выдержали, а вот душа нет. Лопнула, как мыльный пузырь.

Его «Я» — что кричало, боялось, любило, — оторвалось, тая в черноте. И на столе, пристёгнутая ремнями, осталась пустая оболочка. Плоть без памяти. Сосуд без содержимого.

Медбрат достал журнал с пожелтевшими страницами и поставил галочку напротив имени Вадим Крымов.

Пустота.

Тишина.

Забвение.

Воробьи скачут по снежным веткам. С ними что-то не так. У них красные грудки и их совсем не слышно. Не важно. На дерево падают хлопья снега. Медленно — как ему нравится. Воробьи улетели. На их вытоптанные следы ложатся свежие снежинки. Следов как не бывало. На карнизе снова не тронутый белый воротник. Темнеет. По стволу взлетела тощая взъерошенная кошка — слишком быстро — рябит в глазах. Он отвернулся. Пожелтевшая от времени батарея. Краска вся в паутине чёрных трещин. В них приятно вглядываться, некоторые причудливым образом складываются в образы: вот профиль носатого мужчины, а рядом морковка.

— Вадик, вот ты где!

Такой трещины он раньше не замечал — большая, с точками облупившейся краски, прямо как дерево со снегирями! Снегири… Что за слово? Почему он так назвал воробьёв? В лицо заглянула незнакомая женщина. Мешает смотреть. Улыбается — значит, любит, значит можно ей доверять. Когда-то давно другая женщина ему улыбалась также по-доброму. Протянула ладонь с таблетками и стаканом. Он знает: надо проглотить и запить. Он послушный мальчик. Глоток. Готово. Женщина гладит его по щеке тёплой рукой. Берёт под локоть. Надо встать. Надавили на плечи — надо сесть. Вот тарелка с ложкой — надо есть. Холодная масса исчезает. Жёлтые круги на поверхности тарелки, как солнышки. Много солнышек. Он пытается собрать их в одно большое, но они распадаются. Его снова тревожат. Ноги идут по полу. Раз-два, раз-два — в этом есть ритм. Ритм — это хорошо. Знакомая комната, если он здесь — пора спать. Лучше на боку. Голову на подушку. Сверху одеяло. Руки обязательно поверх одеяла — иначе женщина перестанет улыбаться и отругает. Закрыть глаза. Спать.