Чтение онлайн

Я сам, сравнивая опыт отношений в семье с религиозными представлениями и религиозным поведением, имел возможность наблюдать, как отношение к религиозной тайне выстраивается по хорошо знакомым образам и опыту. Уже поэтому одно только представление о Боге как личности кажется сомнительным. Этот Бог наделяется качествами, намерениями и чувствами, заимствованными из опыта, связанного с королями и властителями. Поэтому он, к примеру, наверху, а мы внизу. Поэтому мы приписываем ему озабоченность своей честью, считаем, что его можно оскорбить, что он вершит суд, награждает или осуждает в зависимости от того, как мы себя ведем по отношению к нему. Как идеальный властитель, он должен быть справедливым и благодетельным, защищать нас от невзгод и врагов. Поэтому мы еще абсолютно чистосердечно зовем его нашим Богом. Как у короля, у него есть свои придворные — ангелы и святые, и мы сами, быть может, надеемся оказаться однажды в их числе.

Другие модели, которые мы переносим из нашего опыта на свое к нему отношение, — это ребенок и родители, сообщество избранных в семье или роде, деловые отношения к обоюдному интересу и уравновешивание «давать» и «брать», отношения между мужчиной и женщиной, к примеру, в представлении о священном браке и любовном единении, и, что может быть самое странное, отношение родителей и детей, когда мы, как родители своим детям, предписываем ему, что делать и как себя вести, чтобы он мог быть нашим Богом.

Я наблюдал также, что многим богоискателям не хватает отца, и когда они находят своего настоящего отца, их поиски Бога прекращаются. Или что многим аскетам не хватает матери, как, например, Будде.

Такие наблюдения ведут к демифологизации религий, в частности, религий откровения. То есть эти наблюдения показывают, что расхожие религиозные представления являются в первую очередь отражением человеческого опыта и потребностей и скорее говорят что-то о нас самих, чем о Боге или Божественном. Эти наблюдения понуждают к очищению этих представлений и нашего к ним отношения. Но, кроме того, это означает, что нас снова отсылают к изначальному религиозному опыту и тем границам, которые он нам указывает и для нас устанавливает.

Расскажу в этой связи одну маленькую историю. Она называется

Пустота

Психотерапия и религии откровения

Взглянув теперь столь же непредвзято на психотерапию, мы увидим, что некоторые психотерапевтические школы сами стали похожи на религию, которую стремились преодолеть, в частности, на религии откровения. Здесь тоже есть свои основатели и свои апостолы, которые объявляют себя их сторонниками и приверженцами их учения. Многое в таком учении может быть правильно, но когда я объявляю себя его сторонником, я сужаю свой кругозор и оставляю без внимания другое, то, что с этим учением не совпадает, или даже с этим борюсь. Так возникают психотерапевтические школы, которые иногда относятся друг к другу так же, как относятся друг к другу религии. Внутри этих школ существует своя ортодоксальность, своя правая вера и правая практика, и в них есть институты, надзирающие за следованием истинному учению и практике и исключающие ренегатов.

Другие аналогии с религиями общеизвестны: это вводное обучение, проверка надежности и соответствующей школе морали, ритуал приема, посвящение в высший сан, сознание своего превосходства, миссионерство и стремление к влиянию и власти. Хотя методы этих школ в значительной степени базируются на результатах исследований, глубоком понимании и опыте и приводят к неоспоримым успехам. Но этот пыл и приверженность «своей вере» заставляют относиться к ним с подозрением, словно бы здесь замешано что-то еще, некий интерес, который заключается не только в стремлении помочь другим, но и обратить их, — почти так же, как это происходит во многих религиях.

Однако, как и внутри религий, в этих школах мы найдем много таких сторонников, которые, опираясь на собственное понимание, отходят от предписанного учения и практики, но, боясь выговоров и исключения, все же не решаются даже признаться в этом в кругу своих коллег.

Умение

По существу, психотерапия базируется на техниках, возникших из внимательного наблюдения и опыта, которые постоянно совершенствуются на основе новых открытий и опыта. Следовательно, здесь есть еще и движение от убеждений и теорий в сторону ремесла, которое должно быть изучено, осознано, отработано и освоено. Но при существующем многообразии познаний и потребностей владеть одним только методом уже недостаточно. Так между школами начинается обмен и сближение, создается своего рода ойкумена, внутри которой границы становятся все более и более проницаемыми. Многие терапевты работают чисто ремесленнически. Они изучают методы многих школ и, не привязываясь ни к одной из них, по потребности комбинируют их в своей практике.

Душа и тело

Но, выходя за рамки ремесла, психотерапия, пусть с некоторыми ограничениями, понимается еще и как забота о душе. В первую очередь это относится к психосоматической терапии, то есть к той психотерапии, которая во взаимодействии с медициной стремится через душу смягчать и исцелять болезни тела.

Дело в том, что, как показывает опыт, определенные события, к примеру, ранняя разлука с матерью, угрожавший жизни несчастный случай или другие события подобного рода, сказываются позже не только на душе, но и на теле. В этом случае можно попытаться еще раз «вытащить» то, что в свое время причинило душевную боль, а впоследствии сказалось на теле, посмотреть на произошедшее, примириться с ним, принимая все так, как было, и тогда, находясь в согласии с такой своей судьбой, найти облегчение и исцеление и для тела тоже.

Приведу пример

Во время курса в Лондоне одна женщина, передвигавшаяся в инвалидной коляске, рассказала, что в возрасте двух лет у нее был полиомиелит. От болезни она оправилась, но последние четыре года чувствует себя нездоровой и сидит в инвалидной коляске. Я спросил ее: «А за свое спасение ты тогда поблагодарила?» Как и во многих подобных случаях этого не произошло.

Если кто-то оказывается спасен в опасной для жизни ситуации, он часто говорит, что он ее преодолел или, еще более резко, что он ее победил. Тогда «Я» чувствует себя героем, у которого все под контролем. Однако в этом случае то, что действует на самом деле, а именно душа, снова отступает назад, оставляя «Я» его судьбу, и, как следствие, нечто Большее вразумляет наше «Я» зачастую весьма болезненно

Я предложил этой женщине закрыть глаза и сказать в душе: «Если моя инвалидность — цена моего выживания, я рада ее заплатить». Она не захотела, и я рассказал ей об одном молодом человеке, который вследствие детского паралича мог лишь чуть-чуть шевелить головой и одной рукой. На мой вопрос, какая история глубже всего трогает его душу, он рассказал мне одну дзенскую притчу.

Один альпинист срывается со скалы и, держась за канат, висит над пропастью. Сверху канат грызут мыши. И тут он видит две ягоды дикой земляники, растущие на расстоянии вытянутой руки. Он срывает их, кладет в рот и говорит: «Как сладко!»

Затем я спросил эту женщину. «Если ты представишь себе две ситуации — с одной стороны, твою жизнь, не будь в ней болезни, и с другой — твою жизнь такой, какой она была на самом деле, какая жизнь драгоценнее?» Она долго отговаривалась и не хотела отвечать. Потом заплакала и сказала: «Самая драгоценная эта».

Это было религиозное свершение, движение прочь от «Я» с его контролем к готовности вверить себя Большему и к гармонии с ним. Но именно это свершение становится источником успокаивающей и целительной силы.