Чтение онлайн

В основе государственного патриотизма лежит любовь к своему Отчеству, историческое право народа на сохранение своей национально-государственной самобытности. Фадеев в 1943 г. заметил, что тогда некоторые деятели недостаточно осознавали, почему заострялся «вопрос о национальной гордости русского народа», что среди известных кругов интеллигенции было «еще немало людей, понимающих интернационализм в пошло-космополитическом духе" (Мг.1994.№ 4. С.187). Это сильнее проявилось после войны. Кулиш рассуждал о романе В. Гроссмана «Жизнь и судьба»: «Вслушаемся в разговоры защитников дома «шесть дробь один». Нет, не образы великих предков, о которых напомнил Сталин 6 ноября 1941 года, вдохновляли их» (Лг. 24.08.1988). Но если в романе не показаны важные черты нашего поведения во время войны, то это значит, что по нему нельзя верно судить об истинности мыслей и чувств русских людей того времени. Вспоминаю: летом 1943 г., преследуя врага, мы проходили через смоленскую деревню, оставшуюся не сожженной. Седой дед хрипловатым голосом благодарил нас за освобождение и со слезами на глазах кричал нам: «Говорил я бабам: «Придут наши сынки. Наполеон пришел в Москву, попил чаю, а потом едва ноги унес». Простые сельские жители черпали оптимизм тогда в русской истории, а Кулиш осуждал обращение к памяти о наших выдающихся предках. Он заметил, что в «Жизни и судьбе» опущен основной призыв речи Сталина: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Дмитрия Донского, Козьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!» Для Кулиша русские полководцы "- мифы и сусальные образы, он осудил обращение Сталина к национальным традициям: «Нельзя исключить, что утверждение русских военных традиций на примерах великих полководцев более доходчиво для масс народа. Однако это не меняет того, что такой постановкой вопроса принижались и изымались революционные, интернациональные традиции, сложившиеся в борьбе за социализм, прогресс й национальную независимость» (Вл. 1988. № 10. С.76). Получается: пусть нависла смертельная угроза нашему государству и народу, но все равно нельзя в борьбе с врагом опираться на героические подвиги русских людей.

Спустя полвека нашлись литераторы, которые заговорили о появившемся тогда государственном антисемитизме. В. Оскоцкий заявил, что антисемитские поветрия в пору действия романа Гроссмана "Жизнь и судьба" "начали обретать в обществе все более устойчивый, корректируемый и направляемый характер" (Там же. С.80) Но ни одного факта не привел. А Чащина писала: "Гроссман, безусловно, прав: не после войны, не в 46-м году и не в 49-м, а в разгар Великой Отечественной войны существовала уже…жесткая, стратегически выверенная борьба "с людьми без почвы, без роду, без племени". По ее словам, в апреле 1943 г. "гонения на «космополитов» уже было декларированы как государственная акция" (Нв.1990.№ 10. С182). Вот бы и привести эту декларацию! Но как это сделаешь, если ее не было? Пытаясь обмануть читателей, Чащина совершает сальто-мортале, утверждая: "В августе газета "Литература и искусство" опубликовала статью В. Ермилова "О традициях национальной гордости в русской литературе", С этого времени страшный механизм уничтожения "вредного слоя" общества начал набирать обороты". Но в этой статье ничего подобного нет. Она стала ответом на директиву о воспитании советского патриотизма на примерах героического прошлого русского народа, направленную в войска 25 мая 1943 г. главным политическим управлением Красной Армии. Надо потерять нормальную логику, чтобы приравнивать это к антисемитским поветриям.

А. Гербер с осуждением говорила, что во время войны «началась «чистка» в оркестрах Большою театра…"чистка" актеров" (СР.4.03.1995). Армии требовались солдаты, «чистились» многие учреждения, почему же нельзя было призывать в армию работников оркестров и артистов? Видимо, потому, что, по мысли Гербер, среди них было много «наших». В1943 г. заместителем художественного руководителя киностудии в Алма-Ате (в ней работали ленфильмовцы и мосфильмовцы) назначили И. Пырьева, на что Г. Раппорт отозвался: "До сих пор у нас были весьма культурные худруки, а это товарищ из другого класса-." М. Левин: "Студия от художества этого русского мужика охамеет". Военкомат объявил Вайнштоку о его разбронировании, и Волчек, Трауберг, Эрмлер и Левин бросились спасать его от призыва в армию и с помощью профессора Захаревича его признали "ограниченно годным". Они задались целью снять Пырьева с руководящей должности. Он писал тогда И. Большакову: "Снова на киностудии из группы Трауберга и Эрмлера поползли слухи, провоцирующие «антисемитизм». Да и сам Трауберг несколько раз в общественных местах говорил, что трудно стало жить евреям с русскими" (Дн.1993.№ 31). Задолго до войны сложилось то, о чем писала Л. Пырьева: "Клановость и групповые пристрастия, претензии на монопольное право представлять русский кинематограф и в то же время высокомерно-пренебрежительно отзываться о "русских мужиках", людях "из другого класса и общества" десятилетиями передавались как семейная традиция новым поколениям кинодеятелей".

В 1947 г. Твардовский опубликовал книгу "Родина и чужбина" (большая часть ее была создана в годы войны), в которой писал о своей малой родине: "Каждый километр пути, каждая деревушка, перелесок, речка — все это для человека, здесь родившегося и проведшего первые годы юности., свято особой, кровной святостью", С тем клочком земли, где он родился, "связано все лучшее, что есть в нем". Он скорбел, отмечая страшный урон, нанесенный фашистами родине: "Россия, Россия-страдалица, что с тобой делают!" Восхищаясь русским человеком, писатель связывал его поведение с нетленным опытом былых победных сражений за Россию: "Кажется, вся беспримерная сила, бодрость и выносливость русского воина на походе и в бою явились нынче в людях, неустанно преследующих врага на путях, отмеченных древней славой побед над захватчиками-иноземцами".

Твардовский показал раскулаченного старика, не по своей воле побывавшего на севере; оказавшись на оккупированной земле, он начал бороться с захватчиками, так объяснив мотивы своего поведения: "Она была своя, русская, строгая власть. Она надо мной была поставлена народом, а не Германией". Его сыновья стали уважаемыми людьми, а трое из них защищали родину. Секретарь правления Союза писателей Л. Субоцкий критиковал Твардовского за "идеалистическое изображение" отношений "кулака с советской властью", не желая понять, что в годы войны, когда решалась судьба родины, отчетливо выказала свою силу способность русских отбрасывать обиды на власть и все отдавать делу защиты своей страны.

Ярые интернационалисты били эту книгу за то, что в ней веет "дореволюционной и до-колхозной деревней, которая не имеет ничего общего с сознанием передовых советских людей" (Вл.1991.№ 9–10). Как легко, оказывается, можно разорвать традиции, забыть, откуда мы вышли. Н. Атаров не принял то глубинное, что шло из далеких веков, сказавшись в русском характере, ему не понравился национальный колорит в показанных Твардовским людях и картинах. Он упрекал его в том, что "он изобразил все в дедовских и прадедовских традициях, нетленных, сохраненных с давних дней, что "любимая земля" писателя "изображена так, как можно было изобразить в некрасовские времена". Л. Левин нашел "крестьянскую офаниченность" не только у Твардовского, но и в творчестве других авторов, которые "больше отмечали национальное, чем советское", когда "говорили о защите родины, патриотизме". Вспомнив стихотворение Симонова 'Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…", слова "все-таки Родина — не дом городской, где я празднично жил", он сказал: "Я прочел…эти строки, и меня сразу кольнуло: почему родина — это проселки, а не дом городской? Это ограниченное представление, что Россия — это просто Русь". Левин не заметил того, что эти проселки были "дедами пройдены" и не принял глубинные истоки русского патриотизма Настоящий патриот ощущает единство со своими предками, чувствует личную ответственность за судьбу своего народа, уважает его святыни и традиции.

Нападки на "Родину и чужбину" показывают, что космполитически настроенным критикам претил русский патриотизм, связанный с корневыми традициями, и потому Данин осудил книгу за то, что он не увидел в ней "не только тени коммунистического интернационализма, но чувствовал национальную ограниченность". Вспомнив стихи М. Светлова, в которых герои гражданской войны поет: "Я рад, что в огне мирового пожара мой маленький домик горит", он поучал: "Пусть и Твардовский этому радуется". Да, нас учили идти воевать, чтоб землю крестьянам в Гренаде отдать, чтобы навести социальную справедливость в Китае, Корее, на Кубе, в Афганистане, а в это время приходила в запустение Россия.

Показательно, что Леонов не присоединился к обличителям Твардовского, хулителям русского патриотизма, заявив на заседании редколлегии «Литгазеты» 20.12.1947 г.: "Я не увидел тех пороков, которые здесь автору приписываются. На обсуждении в СП СССР белой вороной выглядел В. Архипов, сказавший: "Во время войны я вдруг почувствовал, что я русский. И это тогда, когда к русским приставляли двойную охрану, когда говорили: "Русских расстреливать, а других еще подождем". Это тогда, когда я прочел в статье Ильи Эренбурга, что сволочь немец менял двух непокоренных русских девушек на одну эстонку; тогда я почувствовал, что я русский. Это почувствовал и Твардовский, и об этом он сказал, и это неплохо. Немцы видели в русских своих главных врагов, и естественно, что нарастание национального момента не могло не сказаться в "Василии Теркине". В ответ ему бросили: "Вы систематически поддерживаете все реакционное". Значит, быть русским, сказать об этом — поступить непозволительно, проявить ретроградские позиции, И это обсуждение проходило не в США, не в Израиле, а в России, в Москве…

Огульная критика книги "Родина и чужбина" наводит на размышления, почему в 1949 г. началась борьба с космополитизмом. Нельзя оправдать преследования честных литераторов, но следует иметь в виду то, что было немало деятелей, которые придерживались космополитических позиций (когда интернационализм лишается патриотическою чувства, он превращается в космополитизм), пренебрежительно относились к русским писателям, не проявляя бережного отношения к их национальным чувствам. Утверждая, что «Сталин исподволь ассимилировал идейное наследие нацизма» (Лг.20.12.1996), Моров сослался на постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград», в котором несправедливо критикуются М. Зощенко и А. Ахматова, говорится, что советская литература должна «помочь государству правильно воспитать молодежь», но это не имеет никакого отношения к «наследию нацизма». В постановлении бичуется низкопоклонство перед «буржуазной культурой Запада». Справедливость и ценность этой критики доказывает нынешняя обстановка в России, когда низкопоклонство перед Западом достигло наивысшего взлета, а вмешательство США в нашу жизнь грозит ее государственной безопасности.

24 мая 1945 г. Сталин отметил, что русскому народу присущи ясный ум, стойкий характер и терпение, и подчеркнул его выдающуюся роль во время Отечественной войны. «Демократы» неоднократно осуждали эту речь за высказанные в ней добрые суждения о русской нации. Г. Старовойтова заявила, что антисемитизм «был государственным в советской империи, особенно после войны… когда победа в Великой Отечественной войне была целиком приписана только одному русскому народу как величайшему народу. Это было на праздновании, связанном с победой; Сталин произнес торжественную речь, провозгласил тост и особо выделил русский народ» (СР.23.09.1995). Азадовский и Егоров пишут: «Разгромленный на полях войны, фашизм побеждает в сфере идеологической… В 1949 г. нападки на «космополитов» приобретают антисемитский характер. Но безродными космополитами называли и А. Платонова и А. Веселовского» (98). Это подрывает мысль об антисемитском характере борьбы с космополитами. Кощунственно говорить о победе фашизма в идеологической сфере нашей страны для чего это делается? Вяч. Иванов посчитал Союз писателей РСФСР фашистской организацией. Ученого Л. Гумилева за труд «Древняя Русь и великая степь» назвали «научным обоснователем антисемитизма» (СР.29.01.1991). В 1992 г. на собраниях клуба «Московская трибуна» А. Нуйкин, В. Оскоцкий, И. Заславский кричали о русском антисемитизме и предстоящих еврейских погромах. Бакланов пугал погромами, «готовящимися по всей стране» (АР. 15.02.2002). Гербер говорила: «У всего населения войной выработан колоссальный иммунитет против фашизма поэтому по телевидению, во всех средствах информации надо объяснять, что наши оппоненты — фашисты» (Гл.6.02.1992). О «государственном антисемитизме» распинался 16.03.2002 г. на РТР Сванидзе. Б. Сарнов в книге «Наш советский новояз» (2002) пытался доказать наличие в России антисемитизма при помощи недостоверных слухов, эту ложь убедительно разоблачил Бушин в памфлете «Стайер» (Пр.№№ 80–85.2002).

Азадовский и Егоров нашли, «что к насаждению антисемитизма в нашей стране Сталин имел самое прямое отношение», и сослались на книгу: Пикер Г. «Застольные разговоры Гитлера» (1993), где приведен разговор Сталина с Риббентропом в 1939 г. «Совершенно не скрывая своего антисемитизма», он «признался собеседнику в том, что хотел бы избавиться от «еврейскою засилья» и ждет не дождется того времени, когда в СССР созреет «своя>> интеллигенция» (Нл.о.1999, № 36. С.98). Возможно, была бы некая справедливость в этом желании (если Сталин его высказал, что сомнительно) выдвигать русские кадры: в августе 1942 г. в докладной записке руководителя Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(6) Александрова говорилось, что «во многих учреждениях русского искусства русские люди оказались в нацменьшинстве», «руководящий состав целиком нерусский», «в Большом театре, в Московской государственной консерватории, Ленинградской государственной консерватории. Московской филармонии, в газетах «Правда», «Известия», «Вечерняя Москва», «Литература и искусство» во главе отделов литературы и искусства стоят нерусские». 24.03.1953 г. секретари Союза советских писателей Фадеев, Сурков и Симонов направили в ЦК КПСС письмо «О мерах секретариата Союза писателей по освобождению писательской организации от балласта», где говорилось: «Из 1102 членов московской писательской организации русских — 662 человека (60 %), евреев — 329 человек (29,8 %), украинцев ~ 23 человека, армян — 21 человек, других национальностей — 67 человек…Такой искусственно завышенный прием в Союз писателей лиц еврейской национальности объясняется тем, что многие из них принимались не по литературным заслугам, а в результате сниженных требований, приятельских отношений, а в ряде случаев и в результате замаскированных проявлений националистической семейственности» (Нг.29.09.2000).