Чтение онлайн

Чтобы раскрыть правду о войне, автору необходимо не только доскональное знание души воюющего солдата, подробностей фронтового быта, но и глубокое постижение центрального нерва войны, соотнесенности отдельного эпизода с общим ходом событий. Здесь определяющую роль играют идейно-эстетические позиции писателя, его представления о добре и зле, важно, куда он зовет, что для него дорого, а что отрицает. Астафьев писал; "Правда войны — это правда и А. Платонова, и В. Некрасова, и К. Воробьева, и В. Кондратьева, и В. Курочкина, и Е. Носова, и В. Быкова, и, смею верить, моя тоже". Он не назвал здесь Шолохова, Симонова и Бондарева, видимо, из-за идеологических пристрастий. Он не раз возвращался к мысли о том, что нужна полная правда о войне, справедливо не верил, например, тому, что солдат-пехотинец мог дойти невредимым от Москвы до Берлина. Однако, читая его высказывания о литературе, приходишь к выводу, что вопрос о художественной правде и правдоподобии представлялся ему порой слишком простым; «есть вещи бесспорные: правда — это правда, неправда — это неправда» (Лг.11.12.1985). Но где границы между правдой и неправдой? Астафьев писал о том, как 92-я бригада с честью выдержала «пять часов немыслимо трудного боя. Из 48 орудий осталось полтора (одно без колеса). Противник потерял более восьмидесяти танков, тучу пехоты…» (Пр.25.11. 1985). Для писателя это было правдой, но позже выяснилось, что «92-я бригада тремя дивизионами уничтожила 20 танков» (Лг.7.10.1987). В одном из интервью он сказал: «В 1942 году, когда враг был в Кунцево, под Москвой…» (АР.7.12.2001). Не были немцы в Кунцеве, тем более в 1942 г., когда их отбросили от столицы. Как видим, даже при полной устремленности к сущей правде можно и ошибиться.

Это надо иметь в виду при разговоре о романе Астафьева «Прокляты и убиты» (первые две книги напечатаны в 1992 и 1994 гг.), получившем премию «Триумф». К нему можно отнести слова В. Распутина: «Теперь нашлись баталисты, которые и ратную службу в Великую Отечественную описывают как службу рабскую. Люди прекрасно понимали, что за Россию, за свою Россию, можно заплатить и чрезмерную цену» (СР.27.02.1997). Б. Никитин утверждал, что очевидное и бесспорное достоинство «Проклятых и убитых» — полное «читательское доверие к каждому слову писателя» (Дн.1993. № 7). Затем, противореча себе, он заявил, что Астафьев пошел «труднейшим, во многом неблагодарным путем. Этого не поймут даже те, кто кормил вшей на нарах рядом с Астафьевым, гнил в медсанбатах, голодал в окопах. Просто забыли. Победа заслонила все». Выходит, не все будут доверять Астафьеву. Но стоит ли считаться с теми, кто не мог даже понять, каким «необъяснимым вихрем» они были захвачены в военное время. Среди них был и я, пришедший в армию в январе 1943 г., то есть тогда, когда герои романа Астафьева еще не уехали на фронт. Спасибо Никитину, который помог мне своей рецензией осознать, что моя жизнь тогда не отличалась «от жизни своих современников в сталинских лагерях». Ведь в армии «все устроено так, чтобы превратить новобранца в скоточеловека, в нерассуждаюшее двуногое существо». Мы и не подозревали, что стали существами, лишенными человеческого облика «По своей деревенской темноте», как он выразился, мы думали, что тяготы военной жизни надо стойко переносить, что воюем за независимость и благополучие нашего народа, за светлое завтра своей родины и всего человечества Мы не предполагали, что наступит время, когда нам будут говорить, что самое ценное — индивидуальная свобода человека, его шкурнические интересы, а победа над врагом, судьба родины — дело третьестепенное.

А. Михайлов бросил: «…кто теперь скажет или доскажет всю правду о войне?! Ушло наше поколение. А обозники получили возможность плести о ней небылицы». Не довелось мне быть обозником, воевал в пехоте, командуя стрелковым отделением, был ранен и контужен. Объявив, что Виктор Петрович — его старый и верный друг, Михайлов подчеркнул, что не по дружбе, а по своему знанию и пониманию художественной правды в его романе «Прокляты и убиты» он защищает от односторонней критики это произведение: «Речь идет о романе, акцент в котором сделан на теневой стороне войны, на том, что все-таки недостаточно было показано, — в силу цензурных возможностей! — нашей замечательной и богатой талантами прозе о войне. В ней преобладало героическое начало, но критики романа меня удивляют тем, что они не замечают, не хотят заметить это героическое в романе Астафьева. Да, там никто не кидается на амбразуру, не водружает флаг над высоткой — там не видные на миру подвиги совершают солдаты и офицеры, и эти страницы прекрасны! Но этого не хотят видеть, а видят только грязь, кровь, трупы, бездарное командование — что тоже было на войне в обилии! — но о чем не хотят вспоминать наши генералы и привыкшие к шаблонному восприятию войны критики» (Дл.2002.№ 1). Он предложил отодвинуть в сторону политику, тут у него «с Виктором не все и не всегда было в согласии». Но дело в том, что при анализе этого романа невозможно обойтись без политики, ибо она обусловила ею идейную концепцию. Нельзя верить словам Астафьева о том, что он «политикой не занимается абсолютное (Тр. ЗО.05.1997). После расстрела Белого Дома газета «Известия» напечатала обращение, которое и он подписал вместе с Нуйкиным, Граниным, Баклановым, Окуджавой, Приставкиным и другими литераторами. В нем они призывали правительство закрыть оппозиционные газеты и общественные партии. Астафьев подписал письмо Ельцину против объединения России с Белоруссией, не хотел вставать при исполнении нового гимна. Много несуразного он сказал о русском народе, который стал для него «маразматиком", а о бывших фронтовиках, шедших с красными знаменами к могиле Неизвестного солдата, заявил: "Мало били. Надо было разогнать толпу этих бездельников.

Мне кажется, что при написании, романа Астафьев испытывал сомнения в правильности своих позиций, в том, полностью ли соответствует изображенное им самой жизни, и потому предупреждает. «Автор хорошо и давно знает, в какой стране он живет и с каким читателем встретится, какой отклик его ждет, в первую голову от военных людей, поэтому посчитал нужным назвать точное место действия первой книги романа «Прокляты и убиты», номера частей и военного округа». Перед этим он заверил читателей; «Я лично выдумывать и врать не хочу… ни одной лживой строки, ни одного неверного слова не напишу». Если писатель говорит о документальной точности своего произведения, то можно проверить его самой жизнью, чтобы выяснить, все ли в нем истинно. И тут нас подстерегают неприятные сюрпризы. Одна из героинь романа оказалась медалисткой уже в 1943 г., хотя медали за отличное окончание школы стали выдавать значительно позже. В книге сообщается, что 3.01.1943 г. солдатам выдали погоны, через некоторое время младший лейтенант Щусь «просмотрел газеты, послушал радио: «Сталинград изнемогал, но держался; на других фронтах кое-где остановили и даже чуть попятили немца». После этого солдаты две неделя пробыли на зимней уборке хлеба, формируется маршевая рота, и в это время, «к сожалению, там под Сталинградом, Воронежем, на центральном направлении свежие части прямо с колес гонят в бой, чтобы хоть день, хоть два продержаться в Сталинграде, провисеть на клочке волжского берега». Диву даешься, как мог забыть Астафьев то, что 19.11 Л 942 г. началось наше наступление в районе Сталинграда, немецкие войска были окружены, 2 февраля их остатки сдались. О боях в марте 1943 г. южнее Харькова он пишет. «Замкнув кольцо, немцы разом заневодили косяк высшего офицерского состава, взяв в плен сразу двадцать штук советских генералов и вместо одной шестой армии Паулюса, погибшей под Сталинградом в жидких весенних снегах, шесть советских армий…» На этом участке фронта были только шестая армия и первая гвардейская и группа генерала Бобкина. А 27-я армия, во-первых, не была, как уверяет Астафьев, гвардейской и, во-вторых, не «залезала в мешок». Всего там погибло и попало в плен до 240 000 наших солдат и офицеров.

Мерцаловы в книге «Сталинизм и война. Из непрочитанных страниц истории (1930- 1990-е)» (1994) пишут, что причины огромных потерь нашей армии — «уровень руководства подготовкой обороны страны и ведением войны со стороны Сталина и ряда его ближайших: советников». Как же такой уровень не помешал СССР победить сильнейшего противника, мобилизовавшего для войны с ним потенциал почти всей Европы? На этот вопрос ответил Солоухин в «Камешках на ладони»: «Мы немцев во время войны просто завалили трупами. Они просто не успевали нас стрелять». 24.12. 2000 г. Астафьев говорил на канале ТВЦ, что мы победили «мясом и только мясом». Можно понять его боль за огромные потери на войне и не обращать внимания на преувеличения в этих эмоциональных выкриках. Сам он писал, что в последних боях в одной из наших дивизий погибло две с половиной тысячи артиллеристов, но «противник понес потери десятикратно большие» (Пр.25.11.1985). Когда он уверял, что, «сгубили боеспособные армии под Сталинградом», то можно сказать: там погибло много прекрасных советских людей, но враг понес еще более страшные потери. Никто не будет отрицать, что 6-я армия Паулюса и 4-я танковая армия Гота, разгромленные и уничтоженные в районе Сталинграда, принадлежали к лучшим соединениям Германии.

Да, не раз бросали в бой полки «прямо с колес». Это изобразил М. Алексеев в романе «Мой Сталинград», в котором с документальной точностью схвачена полынно-горькая правда о наших поражениях и чувствуется скорбь, тягостные переживания автора за гибнущую матушку-пехоту, ненависть к тем, кто зверствовал на нашей земле. Иной настрой у Астафьева. В его книге столь много черных красок при изображении нашей армии, писателя захватила так сильно ненависть к советскому строю, что он потерял объективность в изображении противоречивой действительности того времени, и не показал, в частности, с должной ясностью того, что же помогло нам выдюжить. Тогда было немало неразберихи, нелепостей в наших запасных полках и во время боевых операций. Сужу об этом не понаслышке. Что-то, показанное Астафьевым, могу подтвердить, но другое, что говорит о его односторонней идеологической пристрастности, хочется оспорить.

Астафьев пишет о выступлении политработника перед солдатами: «Навострил бойцов на подвиги политический начальник, заработал еще один орден, прибавку в чине и добавку в жратве». О начальнике политотдела дивизии полковнике Мусенко: «У человека-карлика были крупные, старые черты лица, лопушистые уши, нос в черноватых ямках свищей, широкий налитый рот с глубокими складками бабы-сплетницы в углах, голос с жестяным звяком». Даже при остром желании очернить политруков надо знать меру. Среди них были и неважные работники, и отличные воспитатели, отважные воины, их выступления несли немало ценной для солдат информации. В изображенное Астафьевым время даже на фронте не очень-то щедро раздавали ордена, а в тылу… в его книге взяла верх тенденция, ведущая не столько к постижению сложной правды о войне, столько к неуемному бичеванию всего, что связано с советской властью. В романе рассказывается о двух братьях Снегиревых, которые убежали из части, пробыли дома несколько дней и затем возвратились на службу. После этого их судили и расстреляли, посадили в тюрьму их мать, где она «умом тронулась». Невозможно поверить в это. Большинство пойманных во время войны дезертиров отправлялось в штрафные роты. Летом 1942 г. мне, семнадцатилетнему мальчишке, довелось участвовать в поимке дезертира. В 1946 г., когда я приехал на побывку домой, моя мать, придя в праздник от соседей, сказала мне: «Сегодня я с твоим дезертиром за столом сидела Он благодарит тебя, не поймали бы вы его — умер бы он в своей яме, болел, сильно». После войны он работал в совхозе на карельском перешейке. Этот пример я привожу для того, чтобы как-то противостоять лжи, которой верят люди, не знающие того времени. Г. Кривошеев, руководитель авторского коллектива книги «Гриф секретности снят», сообщил: за злостное дезертирство осуждено 376 250 человек» (Виж.2001. № 6. С.94). Всего осудили 994,3 тыс., около 400 тыс. срок исполнения был отодвинут до окончания военных действий с направлением их в штрафные роты.

Астафьев, оживив в своей памяти обиду на советскую власть за высылку его деда-мельника в Игарку, вспомнив свои ухабы в жизни после демобилизации из армии, поддерживал тех, кто обездолил трудящихся и разваливает Россию. Мне было больно за него, за своих товарищей-фронтовиков, когда однажды смотрел его выступление по телевидению: не по-солдатски, не по-мужски он жаловался на власть потому, что ему трудно жилось в первые послевоенные годы. Он не мог не знать, что тогда многие участники войны (и не только они) испытывали сходные сложности. Я вернулся на гражданку в 1947 г., в 22 года у меня был окончен один курс педучилища (война прервала мою учебу), специальности никакой, отец убит на войне, у матери четверо детей, все они младше меня, пособие на них давалось мизерное. Надо было помочь им выжить. Сразу устроился на работу и одновременно стал учиться в вечерней школе, а потом заочно в институте. И мне, и моим товарищам советская власть делала многое, чтобы мы могли успешно пробивать себе дорогу в жизни. Астафьев стал знаменитым писателем, Героем Социалистическою труда, заслуженно получил немало наград и премий, и неблагородно было не помнить, что дал советский строй ему и всему нашему народу.

Поэт Б. Куликов, друживший с Астафьевым, перед своей смертью заявил в открытом письме к нему: «Признаться, я не верю, что вы напишете правдивый рассказ о Сталинграде, коли не перемените своих взглядов на русский народ (по вашему, …он «дегенерат»), на русскую армию, на русских военачальников» (Дн.1993.№ 16). Это предсказание оправдалось. В неистовом стремлении изобразить самую что ни на есть сермяжную правду Астафьев использовал в романе словечки, которые слышали и Пушкин, и Гоголь, и Достоевский, и Л. Толстой, и Чехов, и Горький, и Шолохов, но которые не считали нужным вводить их ни в речь персонажей, ни тем более в авторское повествование. Н. Бурляев отметил в своем дневнике: «Минут 15 мы беседовали с Астафьевым один на один. Говорил он, часто пересыпая речь крепкими выражениями» (Нс. 2000.№ 1. С.207). Порывая с благородной традицией русской литературы, Астафьев пошел по пути писателей, которые не могут обходиться без непристойных словечек. Тяжко знакомиться с его книгой, больно за автора, за фронтовиков, за читателей.

Но несправедливо приравнивать его к Владимову, который в напечатанной в «Общей газете» статье (2001. № 30) воспылал фальшивой заботой о нем. Различие их состоит не только в силе художественного дара, но и в самом мировосприятии. Когда читаешь даже последние произведения Астафьева, где подчас непростительная злость окрашивает изображаемую жизнь, все же чувствуешь, что это писал запутавшийся человек, изрыгающий хулу на Россию, но не порвавший с нею свою кровную связь. Он, как и Распутин, Белов, Бондарев, чуждый для либералов человек, не мог бы жить вне Родины. Иное у Владимова: его тощие художественные способности в сочетании с оторванностью от коренных проблем нашей жизни выдают человека, потерявшего национальную русскую почву.

Раньше привычно писали, что «борьба с фашистским агрессором была не борьбой наций, а именно классовой борьбой, борьбой двух социальных систем, борьбой противоположных идеологий». На самом деле фашизм и социализм столкнулись тогда в смертельной схватке, воевали не только армии, но и антагонистические социальные системы, несовместимые экономические и политические идеологии. После совещания у Гитлера 30.03.1941 г. Гальдер записал: «Наши задачи в России: разбить вооруженные силы, уничтожить государство… Борьба двух идеологий… Огромная опасность коммунизма для будущего…Коммунист никогда не был и никогда не станет нашим товарищем Речь идет о борьбе на уничтожение» (Т.2. С.81). Война с фашизмом была политической борьбой. С. Кара-Мурза поражался неискренностью «белых идеологов», которые «притворяются, что не понимают простых, всем известных вещей. Вот Б. Бондаренко излагает общий для всех них тезис: «Я считаю ту великую Победу не красной победой, а Отечественной Победой… Победила там, на полях сражений, не красная Россия, а русская Россия». Если это говорится искренне, то перед нами тяжелый случай группового отказа мыслительного аппарата — и у немалой группы…Если же речь идет о войне, когда стреляют твердыми пулями, то Отечество воплощено в конкретно-исторические формы, и противопоставлять дух этим формам просто глупо. Белые непрерывно проклинают советскую индустриализацию — а Отечественную Победу любят. Но ведь и ежу ясно, что без индустриализации и коллективизации этой победы быть бы не могло» (Зв.2000.№ 30).