Правдивая история Деда Мороза
Шрифт:
— Ничего не дурак, — надулся мальчик, — на войне — настоящая жизнь!
— На войне — настоящая смерть. А жизнь… она там, в городах. Сегодня праздник, помнишь хоть?
Вконец обидевшийся мальчишка только плечом пожал. А Морозов улыбнулся и начал рассказывать:
— Не так давно я на Рождество был у приятеля. У него шары на елке были — как хрусталь! Тонкие. Переливчатые. Легкие. У нас таких делать не умеют…
И Сергей Иванович вдруг принялся рассказывать бывшему реалисту о елках, о подарках, даже о Деде Морозе упомянул — только не признался, кто был этим Дедом.
— …а потом дети весь год елку ждали. А ты говоришь… — Морозов повернулся к мальчику и замолчал.
Его слушатель не только ничего не говорил, но даже уже и не слушал — спал, свернувшись в клубок, и улыбался такой хорошей улыбкой, какой совсем не место на войне. Вернее, войне нечего делать там, где есть такая улыбка.
— Хорошо рассказываешь, — раздался голос Главного Птёрка из кармана шинели, — даже я заслушался.
Поручик строго смотрел, как птёрк выбирается наружу, но отвечать не спешил.
— Только одно перепутал, — продолжил птёрк, — наши уже тоже такие тонкие шары научились дуть. Пленные немцы научили.
Сергей Иванович молчал.
— А ты когда за дело возьмешься? — перешел в атаку Главный Птёрк.
— Мое дело, — сухо ответил Морозов, — поддерживать бронепоезд в боевом состоянии.
— Сам говорил, а сам не помнишь, — птёрк покачал головой. — Тут не жизнь, тут война. Значит, и дела тут быть не может…
Сергей Иванович отвернулся и уставился на пышущую жаром топку.
Птёрк потоптался еще немного, ничего не сказал и ушел.
Поручик Морозов даже не стал смотреть куда.
Тяжелый 1920 год
Из истории
Мы специально не рассказываем, что творилось между 1916 и 1919 годами. Слишком это тяжелое было время. Такое тяжелое, что временами даже хуже войны.
Поэтому просто напомним некоторые факты.
В 1917 году сначала свергли царя, а потом власть перешла к большевикам. Большевики сначала вроде бы были ничего: остановили войну, которая всем надоела, дали крестьянам землю, объявили, что теперь все люди равны и свободны.
Но потом большевики принялись отчаянно бороться со всеми своими врагами, а заодно и друг с другом.
Началась Гражданская война, то есть война не с внешними врагами, а внутри страны. Петроград жил тогда тяжело, не хватало еды, одежды, дров. Хуже того — люди не понимали, что происходит.
Жили себе спокойно, слушали царя, ходили в церковь — и вдруг все кувырком! Царь, оказывается, плохой, в Бога верить плохо, зато свобода. А что за свобода, когда на улицах по ночам стреляют и могут запросто убить?
В общем, все было сложно и непонятно.
Сергей Иванович слово, которое дал жене, сдержал. Наверное, не таким уж плохим Дедом Морозом он оказался. Вернулся, правда, нескоро, шесть лет спустя, зато живой и здоровый, только похудел очень.
Когда Морозов появился — аккурат накануне Сочельника — Маша снова плакала. Но теперь уже от радости. Она даже слез не вытирала: накрывала на стол, грела худой морковный чай, бегала к соседке за сахарином в долг — и все плакала. Успокоилась только, когда уселась рядом с любимым мужем и обхватила его обеими руками.
— Никуда больше не пущу, — сказала она, — будешь дома сидеть!
Сергей Иванович улыбнулся, потерся небритой щекой, но продолжил жевать. Видно, очень оголодал.
— Какое сидеть?! — вдруг раздался сердитый голос. — А Рождество? А дети?
Главный Птёрк и маленькая охля стояли на столе между стаканов, грозно уперев лапки в бока.
— Придумал тоже! — согласилась с другом охля. — Доедай — и за работу.
Они еще много собирались сказать Морозову, но тот коротко посмотрел на малышей, и они испуганно замолчали.
— Рождество, — спокойно сказал Сергей Иванович, — без меня обойдется. Я больше не Дед Мороз, понятно?
Маша почувствовала, как окаменело под гимнастеркой тело мужа. Она погладила его, но Сергей Иванович, кажется, и не заметил.
— Эх, — Главный Птёрк махнул лапкой, — а мы так ждали…
— И дети, — грустно добавила охля.
Они взялись за лапки и пошли к краю стола. Морозов молча ждал, даже жевать перестал. Охля не выдержала, оглянулась напоследок.
— Дед Мороз, ты научишься, ты поймешь, я верю…
Но Главный Птёрк дернул ее за лапку и чуть не силком утащил за чайник.
— Они не придут больше, — тихо сказала Маша.
— Да, — согласился Сергей Иванович, — потому что я больше не Дед Мороз.
В молчании они выпили чай, невкусный, но зато горячий, посидели еще немного.
— Город-то как изменился, — заметил вдруг Морозов, — я шел, половины не узнал. Погуляем?
— Конечно! — Маше было не по себе от ухода охли и птёрка, хотелось срочно чем-нибудь заняться.
Они утеплились всем, что нашлось в комнате — платками, кофтами, шарфами, — и вышли на улицу.
Мало что осталось от роскошного города Петра. Закрылись почти все магазины, причем некоторые витрины были просто заколочены досками. Улицы стали пустынными, никто не гулял по ним, люди быстрым шагом пробегали мимо. Пропали машины, пропали и извозчики.
Сергей Иванович шел быстро, плотно сжав губы. Было заметно, что все, что он видит, больно бьет его по сердцу.
— Трамвай ходит? — отрывисто спросил он Машу, подойдя к знакомым рельсам.
— Ходит. Пока. До шести вечера. Только очень редко. А людям на работу, с работы… Знаешь, наша соседка ногу сломала, с трамвая упала. Люди просто гроздьями на нем висят. Осталось, говорят, только несколько вагонов…
Губы Сергея Ивановича превратились в тонкую полоску. Так и несся он по знакомым улицам, по родным местам, отмечая огромные ямы на дорогах, разобранные на дрова деревянные мостовые, заколоченные окна особняков.
Вся эта разруха причиняла ему просто физическую боль.
— Эй, солдатик, а где туточки Володарского проспект?
Сергей Иванович вздрогнул и посмотрел на бабку, которая перегородила ему дорогу. Бабка была похожа на шарик, столько всего было на ней накутано, да еще и волокла такой же шарик-мешок за спиной.
— Нет тут такого проспекта, матушка…
— Есть, — перебила его Машенька, — есть. Литейный теперь Володарского. Вон он, бабушка, вперед идите.
Старушка утопала вперед, даже не сказав спасибо, а Сергей Иванович окончательно разъярился.
— Да что же это такое! Как не домой приехал! Ну, и что еще у нас изменилось?!
Муж раньше никогда не повышал на Машу голос, поэтому она, бедная, растерялась и послушно начала отвечать дрожащим голосом.
— Невский переименовали, он теперь 25-го октября. Гагаринская, помнишь, где Ванина гимназия, она теперь Герцена. Зато на Марсовом поле теперь красиво будет, там весной парк сделали, дорожки всякие… Помнишь, какая там всегда грязь была? А теперь все травкой засеяли. Памятник поставили. Только тоже переименовали. В Площадь жертв революции…