Чтение онлайн

Через полчаса он доковылял до железнодорожного вокзала в Монако, почистился в тамошнем туалете и взял билет на пригородный поезд до Ниццы. Там он пересел на отходивший в двадцать два пятьдесят восемь экспресс и прибыл на Лионский вокзал Парижа утром, в пять двадцать четыре.

— Что значит «Ла Рень»? — спросил он у Швеца.

Эти два слова не раз встречались в сообщениях, сохраненных в ноутбуке с виллы в Эзе и отправленных Швецем адресату, обозначенному одной лишь буквой «Л». Эти послания были написаны в очень сокращенном виде и содержали множество иносказаний и прозвищ, большую часть которых он при всем желании не мог разгадать. Однако ему все-таки удалось понять достаточно много, чтобы вычислить адрес парижской квартиры Швеца и догадаться, что Эмма участвует в некоей операции, целью которой является взрыв тщательно охраняемого объекта. И операция эта назначена на сегодня.

— «Ла Рень», — повторил Джонатан. — Что это значит?

Швец не отвечал. Он сидел, уверенный в себе, массируя ушибленную челюсть, и в уголках губ на больших, обвислых щеках понемногу возникло выражение чуть ли не жизнерадостного задора.

— Если не скажете вы, я спрошу их. — С этими словами Джонатан кивнул в сторону полицейских под окнами.

— Ну так вперед. Они вас арестуют и упекут в тюрьму, прежде чем вы успеете произнести хоть одно слово. Насколько мне известно, вам светит весьма долгий срок в английской тюрьме. — Швец говорил вялым и монотонным голосом, как человек, которому довелось повидать мир с наихудшей стороны, поэтому угроза Джонатана не произвела на него должного впечатления.

— Как раз сейчас меня мало беспокоит, что будет со мной. Я хочу знать, где Эмма.

— Если хотите, я вам устрою с ней встречу. Вы уже завтра сможете быть вместе. Далеко отсюда.

— Нет, не завтра. Сегодня. Где она сейчас, в эту самую минуту?

— Вам лучше подумать и все-таки принять мое предложение. Я обеспечу вам полную безопасность вдали от этого места. У вас будет свобода. И никакой угрозы пожизненного заключения. Что вы на это скажете?

— Нет, — ответил Джонатан. — Не пойдет.

С улицы снова донесся вой сирены. Джонатан, выглянув в окно, увидел две машины «скорой помощи», въехавших в самую гущу полицейских. Он опять посмотрел на Швеца, пытаясь убедить себя, что этот усталый седой человек в помятом костюме действительно директор ФСБ.

— Где вы ее отыскали? — спросил Джонатан.

— Лару? Она родилась на самом востоке Сибири, в маленьком городке на Колыме. Мрачное место. Холодное. Отец был простым матросом на рыболовецком судне, и его не бывало дома по одиннадцать месяцев в году. Мать работала на рыбном заводе и пила. Лару она частенько избивала. После того как она сломала ей руку и ногу, наш комитет вмешался в судьбу девочки. Ларе тогда было семь. У нас есть специальное подразделение, которое занимается поиском таких, как она. Ярких, способных звездочек, неприкаянных и нуждающихся в заботе государства. Этаких, можно сказать, неограненных алмазов, которым предстоит стать бриллиантами. К Ларе наше внимание привлек директор школы, где она училась. В тринадцать она решала дифференциальные уравнения и самостоятельно выучила итальянский, французский и немецкий. Ее коэффициент умственного развития просто зашкаливает. — Отвернувшись, Швец посмотрел куда-то в сторону, и внезапно его глаза ожили, озаренные светом воспоминаний. — Я сам привез ее в Москву. Видели бы вы ее тогда. Какая страсть. Какая чувственность. Какие мечты и амбиции. И разумеется, какая красота. При этом никакого тлетворного влияния Запада. Она выглядела, пожалуй, несколько худосочной, да еще эта ее страшная экзема, но мужчина, знающий толк в подобных вещах, сразу мог догадаться, что при хорошем питании да надлежащем лечении, созрев, девочка превратится в нечто совершенно особенное.

— А вы спросили ее, хочет ли она работать в КГБ?

— Этого не требовалось. Работа в КГБ была ее заветным желанием с самого начала. Она словно для этого родилась. Таких вообще очень мало. Она как акула, которая умрет, если перестанет плавать. Только вместо кислорода ей нужен адреналин. И не обманывайте себя, доктор Рэнсом. Она никогда не была пай-девочкой.

Джонатан подошел ближе к разоткровенничавшемуся кагэбисту. В руке он ощутил налитый тяжестью пистолет. Сомкнув пальцы покрепче вокруг рукоятки, он большим пальцем снял его с предохранителя. Ему доводилось убивать. Он приставлял ствол к голове человека и нажимал на спусковой крючок. При этом никаких чувств у него не возникало. Ни угрызений совести, ни желания обличать. Лишь где-то внутри бесстрастный голос шептал, что он сделал то, что было совершенно необходимо. Видимо, его презрение к Швецу слишком велико, решил он. И убить его будет просто.

— Где она?

Швец покачал головой и посмотрел на Джонатана как на человека, достойного жалости:

— Я знаю, зачем вы здесь. Вам кажется, будто вы пришли с целью ее остановить, но на самом деле это не так. Истина в том, что вы по-прежнему ее любите. Думаете, что вам удастся как-то ее переубедить, что она прислушается к вашим словам и оставит задуманное. Но вы ошибаетесь.

— Замолчите.

— Позвольте мне вас кое о чем спросить.

— О чем же?

Швец посмотрел Джонатану в глаза:

— Неужто вы взаправду полагаете, будто она предала «Дивизию» лишь из желания спасти от уничтожения самолет, полный гражданских лиц?

Джонатан промолчал.

Тогда Швец продолжил:

— Та самая женщина, которая среди бела дня без малейших колебаний взорвала бомбу прямо посреди оживленной улицы в центре Лондона? А вам рассказывали, как она прикончила Роберта Рассела? Сломала шею собственными руками, а потом скинула тело с пятого этажа.

— Самолет — это другое, — возразил Рэнсом. — Там было полно пассажиров. Слишком много невинных жизней. Она видит разницу между теми, с кем имеет дело в силу профессии, и теми, кто к этой профессии не имеет ни малейшего отношения.

— А как насчет других людей в прошлом? Вы хоть знаете, в скольких операциях она приняла участие по приказу «Дивизии»? Как много невинных укокошила?

Джонатан попытался возразить, но вдруг почувствовал, что во рту пересохло:

— Что вы хотите сказать?

Швец потер щеку. В его твердом, пристальном взгляде читалось товарищеское понимание и даже почти братское отношение, словно ему искренне не хотелось, чтобы Джонатану пришлось страдать и дальше.

— Нет, — сказал Джонатан, не дождавшись ответа. — Я вам не верю.

— Однако согласитесь, что кое о чем подобном вы подозревали, — произнес Швец. — Вы же умный человек и, верно, сами задавались вопросом: с чего она вдруг передумала?

— На борту авиалайнера летело множество ни в чем не повинных гражданских пассажиров. «Дивизия» зашла слишком далеко. И она не могла этого допустить.

— Нет, Джонатан, вовсе не это было настоящей причиной, вы же знаете.

Джонатан замотал головой, отказываясь слушать то, что, как он в глубине души понимал, было правдой. Он и сам стал догадываться об этом, когда встретился с Эммой в Лондоне.

— Эмма работала на меня дольше, чем вы думаете, — продолжал Швец. — Именно я приказал ей помешать «Дивизии» сбить тот реактивный лайнер.

— Вы лжете. — Увы, эти слова прозвучали неубедительным, чисто механическим отрицанием невероятного по своему цинизму предательства. — Я вам не верю.

— Нет, верите. Я вижу. Я приказал ей помешать взрыву реактивного самолета компании «Эль-Аль», но не потому, что меня заботила судьба пассажиров, а потому, что я хотел уничтожить «Дивизию». — При этих словах Швец быстро подался вперед, переместившись на самый краешек дивана. — И вы, Джонатан, помогли мне. Ведь это вы застрелили генерала Остина. Вы остановили тот беспилотник, когда ваша драгоценная Эмма оказалась слишком серьезно ранена, чтобы довести задание до конца. С учетом всего этого я считаю, что на меня работает не одна она. Вы тоже.