Чтение онлайн

– Он враг, я это чувствую, – переходит на шепот Лора. – Тебе разве не встречались такие мужчины – предельно самоуверенные, объясняющие любой свой неприглядный поступок только им доступной моралью? Женщина никогда не прирежет раненого котенка только для того, чтобы преподнести ребенку урок о бренности всего живого! Он, видите ли, закалял твое сердце!

– Я хочу, чтобы ты перестала говорить о старом и больном человеке в таком тоне.

– Ох уж эти наши любимые больные старички! Давайте их пожалеем! Они так одиноки, так беспомощны! – кривляется Лора. – А никому в голову ведь не приходит спросить, почему этот старик одинок? Почему от него отвернулись его близкие? Почему с Питером не разговаривает сын Макс? Почему от него удрал Руди, когда ему было еще пятнадцать? Я бы менялась стариками, которым больше шестидесяти лет, – заявляет Лора. – Я согласна взять любого чужого и ухаживать за ним, потому что ничего о нем не буду знать! А моего умного, образованного дедушку Питера пусть себе возьмет на сохранение семья, которая не знает, как он закалял сердце своей маленькой внучке! Как он наказывал Руди, запирая его в подвале со страшной крысой и вот такой летучей мышью, обучая его противостоянию «бабскому эсктремизму» – его термин!

Я кое-как завела машину и выехала на дорогу. Руки на руле тряслись.

– А бабушка? – спрашиваю я тихо.

– А бабушку я лично на руках в рай внесу!

От такого заявления пришлось опять затормозить.

– Выходи!

– Ты меня выгоняешь?! – со злорадным удовлетворением спрашивает Лора.

– Нет. Я бросаю машину. Дойдем пешком, тут недалеко, километров пять. Я не могу вести, я угроблю нас обеих.

– А можно я поведу? – умоляюще смотрит Лора. – Я тебя так довезу, ты даже ни одной выбоинки не заметишь! Я не скажу больше ни слова, клянусь!

Стою, держась за открытую дверцу машины. Ноги подкашиваются.

– Ладно. Открой мне заднюю дверцу.

Кое-как заползаю на сиденье и ложусь, поджав ноги.

– Лора, – я решаюсь сделать заявление лежа, когда мы уже подъехали к подъезду, – я ничего не смыслю в воспитании детей…

– И слава богу! – радуется она.

– Ты обещала молчать. Давай просто попробуем жить вместе и не навредить друг другу. Ты не трогаешь Антона и не развиваешь в нем чувство неполноценности ни устно – категорическими заявлениями, ни физическим воздействием – рукоприкладство и опробование на нем приемов восточных единоборств отныне запрещены. Я со своей стороны обещаю никогда не делать выводов и не принимать поспешных решений, не обсудив все с вами обоими. Школу, одежду, еду и способы проведения свободного времени выбираешь ты. Новых друзей, которые хотят войти в наш дом, обсуждаем втроем. Способы заработать деньги, собственного мужа и стариков, которых нужно сохранить, выбираю я.

– А ты совсем дохлая стала, – задумчиво замечает Лора, повернувшись ко мне. – Тебя что-то мучает? Напиши-ка мне письмо, мамочка…

«…Здравствуй, Инга, здравствуй, дочка. Вот, решила рассказать тебе кое-какие подробности собственного подросткового периода, так, на всякий случай, вдруг забуду в угаре счастливой жизни или что-то изменится на расстоянии времени.

Случай первый. В самых потайных уголках моей памяти он остался как недописанная новелла под названием «Полет летучей мыши в лунную полночь июня». Мне было пятнадцать, я панически боялась подвала, и, чтобы меня туда заманить, бабушка просила то занести вниз корзину яблок, то поискать какую-то баночку с мудреной надписью на латыни. После таких ее просьб я обычно с полчаса стояла на солнцепеке, потому что Руди – мы были погодки – имел собственный секрет противостояния подвалу.

По его наблюдениям, чтобы вынести в подвале ужас часа в полтора и остаться живым и невредимым, достаточно было прожариться как следует на самом солнцепеке, смотреть при этом нужно было на раскаленный диск солнца, чтобы все мертвецы, подготовленные к захоронению на легендарном металлическом столе, не высосали твои зрачки. После жаркого солнца первые десять минут находиться в подвале было даже приятно.

Однажды бабушка попросила меня спуститься вниз не днем, когда можно было облиться солнцем, а поздним вечером, и уже не помню точно, за чем именно, помню только накативший на меня ужас и холод, коснувшийся моих ступней, как только я ступила на лестницу. Я спускалась осторожно, стараясь, чтобы не скрипнула ни одна ступенька. Я сдерживала дыхание, щипала себя за руку, пока подкрадывалась к выключателю. Зажегся свет. И тут я вижу, что в углу, у старинного копья, того самого, которое до сих пор лежит вдоль северной стены, стоит Руди, испуганный и бледный.

Оказывается, Питер заставлял его спускаться в подвал каждый вечер, и каждый вечер он должен был пытаться поднять копье. Я подошла. Вдвоем мы смогли приподнять тупой конец, и Руди сказал, что нужно выключить электричество. Он сказал, что при лунном свете копье легчает, он так и сказал – «легчает», и мы выключили свет, и Руди отставил меня в сторону и склонился над копьем, расставив ноги, и в это мгновение над нами что-то пролетело со свистом рассекаемого воздуха и странным писком, так взвизгивает щенок, если нечаянно наступишь ему на лапу.

Мы присели, закрыв голову руками, потому что больше всего на свете я тогда боялась, что летучая мышь запутается в моих волосах, и меня пугала не столько перспектива отрезания пучка волос с запутавшейся мышью, сколько само пребывание ужасной твари на моей голове, ее когти, ее оскаленная морда, ее перепончатые крылья!.. Мышь села на копье. Руди прогнал ее, а она опять села. Я предложила немедленно убежать из подвала, по лестнице вверх, а Руди отказался. Он сказал, что уже второй месяц тренируется с гирями, что он поднимет это проклятое копье и вытащит его на улицу. И отец больше не отправит в подвал поднимать копье никого из моих сыновей, когда они у меня родятся, или сыновей Ханны. А мышь все сидит на самой середине копья!

Лунный свет из окошка под потолком падал как раз на нее, я вспомнила все, что знаю об этом куске железа, и попробовала отговорить Руди, а он сказал, что надорвется, но вынесет копье на улицу, и у Питера больше не будет предлога загонять его в подвал. Сначала мы приподняли тупой конец, подложили под него бревно, потом приподняли конец с заточенным острием, а мышь сидит! «Не прогоняй, – остановил Руди мою руку, – она мне нравится». И тут случилось невозможное. Руди убрал свои руки, и оказалось, что я легко держу конец копья! Он подошел к тупому концу и тоже очень легко поднял его. Мы сделали один шаг. «Этого не может быть! – шептала я. – Его никто не может поднять!» Мы пошли к лестнице – я впереди, и тут я услышала, как Руди сзади сказал: «Спасибо». Я оглянулась. Мышь вцепилась лапами в копье в самой его середине и размахивала крыльями. Это она тащила копье. Или сделала так, что копье стало легким. Ты можешь не верить, но мы выволокли копье на улицу, и мне еще пришлось уговаривать Руди не запускать его в черное небо, чтобы сбить самую большую звезду.

Мы уложили копье вдоль стены дома, и Руди пнул его ногой, а мышь улетела, посвистывая, и тогда Руди попросил принести из дома его рюкзак. Я побежала в дом, в столовой сидела мама у телевизора, она спросила, не поворачиваясь, не видела ли я Питера, и я честно сказала, что дядя Питер летает на улице и свистит. Я принесла рюкзак, Руди взял его, дернул меня за нос и ушел. В рюкзаке у него было двенадцать рублей денег, выкраденное свидетельство о рождении, одна рубашка, один свитер, две пары носков, одни трусы, тетрадка в клеточку, карандаш, шарф, который связала моя мама, и подарок его матери Ксении – маска для ныряния с трубкой.

Я увидела его потом только через пятнадцать лет, а в ту ночь, когда он ушел за калитку, я бросилась к копью и убедилась, что не в силах даже сдвинуть его с места. Я встаю поздно, ты же знаешь, и следующий день был единственный, когда я пожалела об этой своей привычке, – я все проспала!

В двенадцать часов дня, разогревшись как следует под солнцем, я спустилась в подвал, чтобы отнести туда две банки только что закрытого варенья, и обнаружила копье лежащим на своем старом месте – вдоль северной стены. Помню, что я присела на корточки и заплакала. Я плакала о Руди, который ушел, о моих будущих сыновьях, которых Питер заставит поднимать копье (на то, что у меня родится такая прекрасная дочь, я и не надеялась!), и потом никогда уже не боялась спускаться в подвал, хотя при любой возможности старалась перед этим подставить лицо солнцу и вспомнить странствующего двоюродного братца.

Случай второй. Приехала на выходные Ханна, она уже была замужем за Максом, мы спустились в подвал, чтобы покопаться в сундуке, и Ханна запустила кочергой в крысу, которая вышла к нам. «Я подбила этой гадине заднюю лапу! – торжествовала Ханна. – Почему здесь не положат отраву?» Крыса убежала, я расстроилась. Потому что крыса мне была симпатична, она так жалобно поджимала лапку к сердцу, как будто оно у нее болит! Когда мы поднялись в столовую, бабушка перевязывала ногу у щиколотки, сказав, что у нее вывих, а я видела, как на бинте проступила кровь.