Чтение онлайн

А после войны все оставшиеся в живых генералы Рейха стали «отписываться» в мемуарах. Почти во всех этих опусах говорилось о том, что они, генералы, войну почти выиграли, но Гитлер ее проиграл. Но кроме этого, все они в один голос восхваляли небывалый героизм простого русского солдата Красной армии. Герой войны бельгиец Леон Дегрель, глава дивизии СС «Валлония», отзывался о русских как о лучших в мире солдатах. Впрочем, все наши бывшие враги отмечали безобразное руководство войсками Красной армии и бездарность офицерского корпуса, особенно в первые два года войны. Спрашивается, если русский солдат столь храбр и отважен, если его невозможно сломить в бою, что же вы, господа борцы с коммунизмом, не помогли этому солдату отвоевать Родину и вернуть себе утерянное национальное достоинство? Что же вы столь мало ценили своих антибольшевистски настроенных русских союзников?

Ответ прост. Пока Европа в который раз не получила по роже русским кирзовым сапогом, она в упор не видела очевидных достоинств русского человека. Так было при Наполеоне. Так будет и всегда. Чтобы нас любила Европа — национальная, монархическая или либеральная, — она всегда должна видеть перед своим ухоженным рыльцем наш «кирзач».

Парадокс, но победа СССР заставила все силы мира с особым восторгом и уважением смотреть на русский народ. Для них это было чудо возрождения феникса из пепла революций.

И, наверное, не случайно сейчас 9 мая, в День Победы над Германией (именно над Германией, а не над фашизмом, как бессовестно врут наши СМИ), наш народ украшает себя не красными, но георгиевскими ленточками. Не имеющими никакого отношения к советской власти, но навсегда остающимися символом русской, именно русской солдатской доблести. И уж тем более символично выглядят на торжественных мероприятиях по случаю Дня Победы наши национальные бело-сине-красные флаги, под которыми на стороне стран Оси сражались с большевизмом все русские соединения, включая и столь нелюбимую всей совокупностью людей, которых грубо, но верно зовут «совком», армию генерала Власова.

Говоря о Второй мировой войне, нельзя не отметить, что сама война не есть простое продолжение политики и идеологии. Война, ее истоки, много глубже. И зачастую на поверхности действуют те силы, о которых поначалу не думают политики и идеологи разных борющихся систем. На фронте, перед лицом неминуемой смерти, встретились не советский патриот и немецкий национал-социалист. Нет, из окопов друг на друга смотрели немец и русак. Немец пришел на нашу землю и по праву победителя овладел нашими селами, нашим урожаем, нашими семьями. Немец преступил ту грань, за которой началась наша земля. Немец, где-то вольно, а где-то и нет, пересек ту незримую, но от этого не менее реальную грань, после которой Крестовый поход против большевизма стал войной против русского народа. Униженного, порабощенного, расхристанного, но спонтанно почувствовавшего угрозу своим очагам и даже изрядно поруганным уже алтарям. Удивительная загадка русской истории, оценивать, анализировать, отгадывать, наконец, которую предстоит нашим потомкам. Мы все еще слишком близко стоим от этих событий. Кровь отцов и дедов еще не позволяет нам отрешенно взглянуть на эти события, оценив их в масштабе всемирной истории.

И тогда, в далеких сороковых, вековечный голос крови подсказал нашим дедам, да и большинству солдат Вермахта, что это все та же древняя борьба германства и славянства, которая никогда не затихала, продолжилась тогда, продолжается и теперь, в новых политических условиях. Можно негодовать, можно клеймить позором это расточительное противостояние двух талантливейших арийских народов, но оно — данность европейской истории.

Итак, война свела в окопах два народа-бойца. Идеология осталась в высоких кабинетах Рейхсканцелярии и Кремля. Говорят, что Сталин как-то обмолвился: «За идею они умирать не хотят, посмотрим, захотят ли за Россию». Сама логика войны подталкивала русского человека к тому выводу, что воевать действительно приходится уже за Россию, не думая, в чьих она сейчас руках. И если наш народ был закабален, а святыни его поруганы, то немцы впервые шли к нам, что называется, во всеоружии. У них были гениальный вождь и сильнейшая и идеологически единая армия за всю их историю. Более того, даже некая историческая правда была на их стороне: они первыми бросили политический вызов мировым силам зла в лице масонства и коммунистов.

Но немцы совершенно напрасно вычеркнули из списков серьезных исторических игроков порабощенный, но не погибший русский народ. И произошло так, что война обнажила душу человека до самой первоосновы. После первой крови с двух сторон спала шелуха идеологем и политических вывесок. Тевтон почувствовал себя тевтоном, идущим на дикий славянский восток, а славянин встал на защиту своей поруганной Родины, как любой мужчина неминуемо встает на защиту своей семьи, даже если и он, и вся его семья находятся в вынужденном рабстве. Заработал древний родовой механизм определения свой — чужой, в котором нет места сложным идеологемам двадцатого столетия. В действительности из окопов прифронтовой полосы друг друга выцеливали потомки тевтонского ордена и дружинников Александра Невского. Иной разговор, кто извлек из этого наибольшую выгоду. Но факт остается фактом: в определенный момент войны огромная часть русских людей стала считать эту войну отечественной, т. е. своей. Совершенно беспочвенны завывания современных слабоумных либералов и всяческих чиновников с кругозором заведующего овощной базой о победе нашего народа над фашизмом. В свете этой победы они никак не поймут тенденций возрождения из небытия русского национального самосознания, которое и мыслится вышеуказанными личностями как одно из проявлений фашистской идеологии. «И это у народа, победившего фашизм?» — патетически восклицают они.

Наш народ не боролся ни с фашизмом, ни с национал-социализмом, о которых вообще не имел ни малейшего представления. Он даже не догадывался о сущности этих доктрин. Речь, конечно, идет о народных массах. Народ наш воевал с Германией, что официально признавала и пропаганда Сталина, когда была выпущена специальная медаль: «За победу над Германией». Советское руководство, кроме пропагандистских штампов о человеконенавистничестве врага, старалось не заострять внимание общественности на тонкостях фашистской и национал-социалистической доктрин. Коммунисты справедливо полагали, что именно эти доктрины могли иметь особую привлекательность для населения, поставив его глухую и спонтанную ненависть к большевизму на крепкий идеологический фундамент. Русский народ не побеждал фашизм, так как он с ним и не воевал. Победа над Германией отнюдь не мешает русскому человеку взять из трофейного имущества поверженного противника именно то, что ему нужно. Это касается и научных выкладок, и идеологических разработок.

В какой-то момент народ действительно стал рассматривать военное противостояние Гитлера и Сталина как «вторую германскую войну», что было утрированно обыграно во многих фильмах советской поры. И это не плод большевистской псевдопатриотической пропаганды. Именно большевистская свора первой почувствовала, что древний инстинкт вражды двух великих ветвей арийского племени можно использовать. Русский народ оказался в этой войне без политического выбора, ведь Гитлер не нес ему не только национальную независимость и монархический строй, но и свободу. И не надо забывать, что войну для Сталина выиграли школьники, не знавшие Императорской России и воспитанные советским агитпромом. Их выбор был для них единственно приемлемым с точки зрения человеческой этики. Они же легко пали жертвой новой и лукавой сталинской пропагандистской уловки по реабилитации русскости.

Важно подчеркнуть еще и тот факт, что национальное крушение началось не тогда, когда власть в Кремле захватила «банда мирового интернационала», как о том всегда писала эмигрантская пресса. Оно началось в душах и умах нашего народа еще в девятнадцатом столетии, а у аристократии — и того раньше. Никакое внешнее вторжение не способно исцелить внутренний, душевный недуг народа. Никакой Гитлер не мог освободить русский народ от морока безбожия. Большевизм был лишь крайней фазой старой болезни нашего общества. Смысл победы Советского Союза над Германией в перспективе будущего можно оценивать только в том, что нам дан шанс самим излечиться от смертельной болезни. Только сами мы способны на это, и никакая внешняя помощь не может оказать никакого влияния на результат. Мы победили, чтобы, сохранив свою искалеченную национальную идентичность, начать долгий и трудный путь возвращения в свой отчий дом, в свое духовное лоно, которое, безусловно, должно быть очищено от болезнетворных микробов чужебесия.

Таинственная суть того, что ни доблестное и светоносное Белое движение, ни организация вооруженных сил под патронажем Третьего Рейха — РОА, РОНА, казачьи войска и вооруженные силы КОНР — не смогли свергнуть иго большевизма, состоит в том, что он был не просто внешним и осязаемым врагом, но серьезной нервно-паралитической болезнью, охватившей все ткани национального организма. Победа над большевизмом возможна была только как исцеление народа на путях возвращения к Истинной вере отцов.

Коммунизм вроде бы пал, но вирус большевизма еще не оставил наше ослабевшее национальное тело. Впрочем, можно говорить о медленном выздоровлении.

Великая Отечественная война и русское национальное самосознание — тема, которую мы не беремся здесь раскрыть полностью и окончательно. Однако важную и парадоксальную мысль, кратко высказанную выше, необходимо выделить для нашего дальнейшего повествования.

Именно победа русского народа в ВОВ открыла нам, внукам победителей, возможность без комплекса национальной ущербности побежденной нации, народа, побитого немцами, обратиться не только к идеологическому наследию нашего дореволюционного и пореволюционного прошлого, но даже и к наследию немецкой политической мысли XX столетия, как к своему законному военному трофею. В противном случае психологическая травма народа была бы столь велика, что все немецкое, безусловно, вызывало бы лишь злобное отторжение, что, собственно, и имело место на оккупированных территориях начиная с 1943 года. Проиграй войну Сталин, и русский человек получил бы еще одну оплеуху по самолюбию, еще одно, возможно, последнее унижение, полученное на полях сражений. Это хорошо понимал генерал Деникин, который, несмотря на свою искреннюю непримиримость к большевизму, все же отчаянно желал русскому солдату победы на фронте.