Чтение онлайн

— Допотопные снадобья, — сказал Скотт.

— У вас нет температуры. Какая, к черту, пневмония без температуры?

— Не чертыхайтесь, — сказал Скотт. — Почем вы знаете, что у меня нет температуры?

— Пульс нормальный, лоб холодный на ощупь.

— На ощупь, — с горечью повторил Скотт. — Если вы настоящий друг, добудьте мне градусник.

— Я в пижаме.

— Пошлите за ним.

Я вызвал звонком обслугу. Официант не пришел; я позвонил еще раз и пошел в коридор искать его. Скотт лежал с закрытыми глазами, дышал медленно и осторожно; восковая кожа и правильные черты лица делали его похожим на маленького мертвого крестоносца. Я начал уставать от литературной жизни — если происходившее со мной было литературной жизнью, — и уже тосковал по работе и ощущал смертное одиночество, какое наступает вечером впустую прожитого дня. Я очень устал от Скотта и от этой дурацкой комедии, однако официанта нашел, дал ему денег на градусник и на трубочку аспирина и попросил принести два citron presse [54] и две двойные порции виски. Я хотел заказать бутылку, но здесь подавали только порциями.

Скотт лежал с закрытыми глазами, словно изваяние на собственной надгробной плите, и дышал с исключительным достоинством.

Услышав, что я вошел в номер, он заговорил:

— Вы достали термометр?

Я подошел и положил руку ему на лоб. Лоб не был холодным, как у надгробного изваяния. Но был прохладным и сухим.

— Нет, — сказал я.

— Я думал, вы принесли термометр. — Я послал за термометром.

— Это не то же самое.

— Да. Совсем не то же, правда?

Злиться на Скотта было так же бессмысленно, как злиться на сумасшедшего, но я злился на себя самого за то, что впутался в эту глупость. Но опасался он не зря, я это прекрасно понимал. В то время большинство пьяниц умирали от пневмонии — болезни, теперь почти побежденной. Но Скотта, при том как его разбирало от самых маленьких доз спиртного, трудно было назвать пьяницей.

Тогда в Европе мы считали вино чем-то таким же полезным и обычным, как пища, и, кроме того, оно радовало, создавало ощущение благополучия и счастья. Пили вино не из снобизма, это не было признаком какой-то утонченности, не было модой; мне бы в голову не пришло пообедать без вина, сидра или пива. Я любил все вина, кроме сладких, полусладких и крепленых, и не представлял себе, что несколько бутылок легкого сухого белого макона, выпитых вдвоем, произведут в Скотте химические изменения, превращающие его в дурака. С утра мы выпили виски с водой, но в своем невежестве касательно алкоголя я не ожидал, что это может повредить человеку, ехавшему в открытой машине под дождем. Алкоголь должен был очень быстро окислиться.

Дожидаясь официанта с заказанным, я сел с газетой и докончил бутылку макона, которую мы открыли на последней остановке. Во французских газетах всегда пишут о каких-нибудь удивительных преступлениях, и ты следишь за ними из номера в номер. Эти отчеты читались как истории с продолжением, и необходимо было читать первые главы, потому что краткого содержания предыдущих, в отличие от американских романов с продолжением, здесь не давали, — да и американские читать неинтересно, если пропустил важнейшую первую главу. Когда ездишь по Франции, газеты не так интересны, поскольку теряется непрерывность разных crimes, affaires и scandales [55] , и ты лишаешься удовольствия от чтения их в кафе. Сегодня я предпочел бы сидеть в кафе, читать утренние парижские газеты, наблюдать за людьми и пить что-нибудь поосновательнее макона перед ужином. Но надо было пасти Скотта и довольствоваться тем, что есть.

Официант принес два стакана лимонного сока со льдом, виски, воду «Перрье» и сказал, что аптека закрыта и градусник он не купил. Аспирин он где-то взял взаймы. Я спросил, не может ли он взять взаймы градусник Скотт открыл глаза и наградил официанта злобным ирландским взглядом.

— Вы объяснили ему, насколько это серьезно? — спросил он.

— Думаю, он понимает.

— Пожалуйста, втолкуйте ему.

Я стал втолковывать, и официант сказал:

— Принесу что найду.

— Вы достаточно дали ему на чай, чтобы постарался? Они только за чаевые работают.

— Не знал, — сказал я. — Я думал, отель им приплачивает.

— Нет, я говорю, без хороших чаевых они ничего не будут делать. В большинстве это законченные мерзавцы.

Я подумал об Эване Шипмене, об официанте из «Клозери де Лила», которого заставили сбрить усы, когда устроили в «Клозери» американский бар, подумал о том, как Эван помогал ему в саду в Монруже задолго до того, как я со Скоттом познакомился, и как мы дружили в «Лила» и продолжаем дружить, и какие там произошли перемены, и что они для всех нас значили. Я подумал, не рассказать ли Скотту об этих трудностях в «Лила», хотя, наверное, уже упоминал о них, но я знал, что Скотту не интересны ни официанты, ни их трудности, ни их доброта и привязанности. В тот период Скотт терпеть не мог французов, а поскольку чуть ли не единственными французами, с которыми он сталкивался, были официанты, которых он не понимал, таксисты, слесари в гаражах и хозяева квартир, у него была масса возможностей донимать их и оскорблять.

Итальянцев он ненавидел еще больше, чем французов, и не мог спокойно говорить о них даже трезвый. Англичан он тоже часто ненавидел, но иногда терпел, а изредка даже смотрел на них снизу вверх. Не знаю, как он относился к немцам и австрийцам. Не знаю, был ли он знаком с кем-нибудь из них или из швейцарцев.

В этот вечер в отеле меня очень радовало, что он спокоен. Я добавил лимонада в виски и дал ему с двумя таблетками аспирина. Аспирин он проглотил без возражений и с восхитительным спокойствием потягивал виски. Теперь глаза у него были открыты и смотрели вдаль. Я читал crime в газете и был совершенно доволен — кажется, даже слишком.

— А вы холодный человек, да? — вдруг спросил Скотт, и, посмотрев на него, я понял, что ошибся с рецептом, если не с диагнозом, и что виски работает против нас.

— В каком смысле, Скотт?

— Вы способны сидеть тут, читать паршивый французский листок, и вам совершенно безразлично, что я умираю.

— Хотите, чтобы я вызвал врача?

— Нет, мне не нужен паршивый провинциальный французский врач.

— А что вы хотите?

— Я хочу измерить температуру. Потом я хочу, чтобы мне высушили одежду, сесть в скорый парижский поезд и пойти в американскую больницу в Нейи.

— Одежда ваша не высохнет до утра, и скорых поездов сейчас нет, — сказал я. — Отдохните и поужинайте в постели.

— Я хочу измерить температуру.

После долгих таких разговоров официант принес термометр.

— Другого не удалось достать? — спросил я.

Когда официант вошел, Скотт закрыл глаза и с виду был по меньшей мере так же близок к смерти, как Камилла. Я еще не видел, чтобы у человека так быстро отливала кровь от лица, и недоумевал, куда она девается.

— Другого в отеле не нашлось, — сказал официант и дал мне термометр.

Это был термометр для ванны в деревянном корпусе с металлическим грузилом. Я глотнул виски с лимоном и на минуту открыл окно посмотреть на дождь. Когда обернулся, Скотт смотрел на меня.

Я профессионально стряхнул термометр и сказал:

— Ваше счастье, что это не анальный термометр.

— А куда его ставят?

— Под мышку, — сказал я и сунул его себе под мышку.

— Вы повлияете на его показания, — сказал Скотт.

Я снова резким движением стряхнул термометр, расстегнул на нем пижаму и вставил термометр ему под мышку, одновременно пощупав его прохладный лоб. Потом посчитал его пульс. Скотт смотрел в пустоту. Пульс был семьдесят два. Я держал термометр четыре минуты.

— Я думал, их ставят всего на минуту, — сказал Скотт.

— Это большой термометр, — объяснил я. — Время увеличивается пропорционально квадрату его величины. Этот термометр меряет в градусах Цельсия.

Наконец я вынул термометр и поднес к настольной лампе.

— Сколько?

— Тридцать семь и шесть десятых.

— А какая нормальная?

— Это нормальная.

— Вы уверены?

— Уверен.

— Померьте у себя. Я хочу убедиться.

Я стряхнул термометр, расстегнул на себе пижаму, поставил его под мышку и стал следить за временем. Потом посмотрел на термометр.