Чтение онлайн

Номер Егора, который я внесла в записную книжку в день, когда мы встретились на колесе. Черно-белый конвертик сообщения в правом углу экрана — и я вдруг почувствовала какое-то сверхъестественное спокойствие, увидев адресованные мне буквы.

«Я знаю, что ты уезжаешь».

***

— Мам, только не забудь сейчас постирать мою куртку, ладно? Я обещал Пашке, что завтра приду, — напомнил о себе Олежка, когда мы зашли в дом, но я едва обратила на него внимание.

— Иди, переодевайся, — и пошла в кухню, где моя мама готовила обед и откуда уже вкусно пахло щами.

Притворила за собой дверь.

Прижалась к ней спиной.

Решилась.

— Мам.

Она обернулась от плиты, у которой стояла с ложкой в руках, и, казалось, совсем не удивилась, увидев меня такой.

— Уже пришли? Сейчас будем обедать.

Я уперлась затылком в дверь, взгляд скользил по родной кухне, но будто не узнавал. Телефон жег мне карман плаща, и сообщения, на которые я ответила лишь однажды, тоже будто жгли мне разум.

«Нам нужно увидеться».

«Тебе не нужно меня бояться, Ника».

«В 5 на колесе», — написала я и выключила телефон, чтобы не дать себе шанса передумать.

— Зачем ты сказала Егору?

— Что я сказала? — удивилась мама.

— Что я уезжаю. Это ведь ты?

Но она покачала головой.

— Нет, Ника. Это не я. И я не видела Егора уже очень давно. Как я могла сказать?

Я еле слышно застонала от бессилия, ткнулась в дверь затылком.

— Он хочет встретиться со мной. Поговорить. А я так не хотела, чтобы он узнал!..

— И что же, значит, не встретишься? — спросила мама, спокойно отворачиваясь от меня к плите. — Не пойдешь?

Я посмотрела на часы над кухонным столом. Черная стрелка на серебристом циферблате неумолимо отсчитывала секунды, и время уже перевалило за три часа.

И у меня была сотня дел и тысяча отговорок.

— Мне нужно уложить Олежку спать.

— Так я уложу, — сказали мне мамин голос, уверенный разворот плеч и прямая спина.

— Мне нужно закинуть в стирку его куртку и штаны.

— Так я закину, — подтвердил строгий пучок темно-рыжих, как у меня, но с проседью, волос.

— Я не пойду.

— Ну что же, не ходи, — нестройно запрыгали в ушах сережки-капельки, когда мама дернула головой. — Садитесь, поешьте, а потом уложишь Олежку, и посмотрим какой-нибудь фильм...

Как же трудно иногда быть взрослой и самой принимать решения.

И я уже набрала воздуха в грудь и почти попросила у мамы совета, как в дверь забарабанил Олежка.

— Мам, а чего это вы там закрылись? Какой-то сюрприз мне готовите?

— За что это тебе сюрприз, за внеочередную стирку? — заворчала я, открывая дверь и позволяя ему вломиться внутрь. — Руки помыл? Бабушка нам такой вкусный суп приготовила, скорее садись!

— Ну конечно, помыл! – тут же заявил мой проголодавшийся после прогулки сын, забираясь на стул и показывая нам чистые ладошки. — Бабушка, не клади мне большую капусту, ладно? Она скользкая!

— А мясца тебе положить? — подмигнула мама.

Олежка, страшный мясоед, как и его папа, сразу оживился:

— Мясца? Эт-то мо-ожно!..

И, глядя на своего сына, за будущее которого я несла ответственность перед собой и миром, я решилась.

Хоть разбейся, хоть умри — не найти верней ответа,

И куда бы наши страсти нас с тобой не завели,

Неизменно впереди две дороги — та и эта,

Без которых невозможно, как без неба и земли.

(Булат Окуджава)

Он не мог перестать следить за стрелками часов.

Было всего полпятого, и времени было еще много — он никогда не опаздывал сам и не понимал опоздания у других, — но все же Егор сидел за столом вместе с родителями, ел голубцы, которые не любил с детства и к которым мама тоже с детства пыталась его приучить, и отсчитывал минуты до момента, когда можно будет без подозрений подняться из-за стола и уйти.

Ника не собиралась ему говорить.

Егор знал, что она и не была обязана сообщать ему о переменах в своей жизни, которая теперь шла независимо от него, но ничего не мог с собой поделать. Ждал, пусть и убеждая себя, что это не так, что она все-таки скажет. Хотя бы просто напишет, если уж не хочет с ним говорить.

Раньше бы она сказала.

Раньше.

Он открещивался от этого «раньше» с удвоенной силой с тех пор, как Ника вернулась. С тех пор, как пальцы начали невыносимо зудеть от холода, который могло прогнать лишь теплое прикосновение к ее коже, с тех пор, как он начал чувствовать ее присутствие: в квартале отсюда, на соседней улице, в магазине, на детской площадке.

Не помогало.

Ее сын был так похож на Лаврика, она была женой — пусть теперь и бывшей — его тожебывшеголучшего друга, и все же Егор не мог выбросить мысли о ней из головы. Глупые, нелогичные мысли: Ника вернулась, она здесь, она снова ходит по тем же улицам и дышит тем же воздухом, что и он.

И он стал чаще бывать на этих улицах. Клял себя за слабость, но ничего не мог поделать: наблюдал за Никой, следил, как настоящий маньяк, попеременно то желая ее до потемнения перед глазами, то кипя злостью, раскаленной до черноты.

Нет, конечно же, внешне, при встрече он был бы совершенно спокоен, хоть и почти сорвался в тот первый раз. Но она все-таки надломила его. Не совсем, не видимо, а скрытно, по типу зеленой веточки, как это бывает у детей (прим. — переломами по типу зеленой веточки называют в педиатрии переломы костей без повреждения покрывающей их надкостницы. «Внутри» такая косточка на самом деле сломана, но «снаружи» надкостница остается целой и кажется, что перелома нет), и на этом застарелом надломе еще только-только образовалась костная мозоль.