Чтение онлайн

Он прищурился.

— Это ваша личная особенность или вас так научили?

— Скорее второе, — ответил Артём. — Нас гоняют в VR и по живым ситуациям так, что если будешь разваливаться, ничего не останется.

— То есть адаптация уже шла, — кивнул Яшин. — Хорошо.

Он сделал пометку.

— Есть одна вещь, о которой я должен предупредить. — Он смотрел прямо. — После тяжёлых травм и боевых ситуаций у людей часто включается такой режим: всё, пофиг, «лишь бы выжить». Снаружи это выглядит как хладнокровие и профессионализм, внутри — как постепенное через-одно-место выжигание всего человеческого.

Он чуть наклонился вперёд.

— Ваша задача — не скатиться туда.

Артём молча кивнул.

— У вас, судя по описанию, биология работает так, что тело вытащит многое, — продолжил врач. — Но психика — не такая пластичная. Если вы сами начнёте выкидывать оттуда «лишнее», потом обратно не соберёте.

Он криво улыбнулся.

— Я вам не запрещаю быть эффективной машиной смерти, если уж такая работа. Я вам рекомендую при этом не забывать, ради кого вы вообще живёте.

Он встал.

— На этом пока всё. Мы ещё увидимся. А ваш робот-стрекоза, — он кивнул на психобота, — говорит, что вы держитесь лучше среднего. Не знаю, кого он там за «среднего» принял, но пусть будет так.

— Спасибо, — сказал Артём.

Когда он ушёл, психобот ещё секунду постоял, затем развернулся и тихо выкатился из палаты.

— Знаешь, — сказал Горелов, — мне кажется, однажды эти железки сами будут нам ставить диагноз «человек» как отклонение.

— Для этого им сначала нужно стать людьми, — ответил Артём. — А это, к счастью, долго.

«Иногда, — добавил он мысленно, — слишком долго».

Прокачка психики дала о себе знать ещё раз вечером.

Когда из соседней палаты вывезли тело, накрытое простынёй.

Не с Кудрявцевым — его как раз готовили к операции, метались вокруг него, как пчёлы.

Другой. Парень, которого привезли днём с тяжёлым ранением головы. Медики, медботы, реанимация — ничего не спасло.

Каталка тихо проскрипела мимо двери.

На мгновение откинулся край простыни, и Артём увидел бледный, неподвижный профиль.

Раньше он бы отвернулся.

Теперь — вдохнул. Больная волна прошла через грудь. Сердце сжалось.

Но он смог смотреть.

Не из любопытства — из какого-то горького уважения.

— Минус один, — тихо сказал Горелов. — С утра был, к ночи нет.

Он посмотрел на потолок.

— Ты, Лазарев, спрашивал, «ради кого живёшь». Вот, ради этих тоже. Чтобы их поменьше было.

Артём что-то очень тихо ответил — больше себе, чем ему:

— Ради живых и ради мёртвых. Чтобы хоть кому-то оправдать, что выжили.

Эйда не комментировала.

Она тихо фиксировала:

— новые параметры;

— изменения в его реакциях;

— то, как психика теперь выдерживает такие моменты.

И, возможно, где-то глубоко, за пределами её прежнего дизайна, тоже училась — в первый раз иметь дело не с абстрактными «носителями», а с одним конкретным упрямым человеком, у которого внутри слишком много боли и слишком много упорства.

Ночью, когда всё снова стихло, Артём снова заговорил с ней.

— Слушай, — сказал он. — Я вот думал… Если у тебя есть какая-то зачаточная… ну, личность, да? Ты в этом всём… как себя чувствуешь?

Чувства — человеческая категория, — ответила она. Но…

Она на секунду замолчала.

Я фиксирую различие между состояниями, когда ты стабилен, и когда ты близок к разрушению. И можно сказать, что когда ты стабилен и жив, мои процессы идут эффективнее и… это предпочитается.

«То есть ты тоже, по-своему, заинтересована, чтобы я не превратился в овощ или в кусок мяса», — перевёл он.

Да.

— Тогда у нас общий интерес, — вздохнул он. — Жить. И остаться людьми.

Он помолчал.

— Или человеком и системой, которые воображают себя людьми.

Это не худшая конфигурация, заметила Эйда.

Артём усмехнулся.

— Ладно, — сказал он. — Завтра, наверное, ещё какие-нибудь врачи придут. Надо будет продемонстрировать, как я прекрасно держусь. Ты там мне сильно не подыгрывай, а то ещё подумают, что я психопат.

Сомневаюсь, ответила она. У тебя слишком много сочувствия и слишком мало равнодушия для психопата.

Вот видишь, — подумал он, — уже диагнозы ставишь.

Госпиталь оказался не убежищем, а смотровой площадкой в первый ряд ада.

Пока тело спорило с гравитацией и металлоконструкциями, мир снаружи ссорился с собственной выживаемостью. И проигрывал.

На третьи сутки после операции Артёма перестали держать под постоянной капельницей и перевели из «чистого» отделения в обычную палату травматологии для военных. Туда, где уже умели шутить про протезы, орбиталки и собственные шрамы.

Его перекатывал медбот: платформочка на четырёх маленьких колёсах, над которой возвышалась дуга манипуляторов и блок сенсоров. Стойка с аппаратурой была крепко пристёгнута к корпусу, проводки тянулись к катетеру.

— Пациент 12, не двигайтесь, — вежливо говорил бот, когда он пробовал приподняться. — Ваша масса и состояние костных структур не позволяют безопасное участие в транспортировке.

— Переведите, пожалуйста, на человеческий: «Лежи, мешок с костями, пока я тебя везу», — просипел Артём.

— Перевод некорректен, — сообщил бот. — Но смысл близок.

Медсестра, шедшая рядом, усмехнулась:

— Ты его не дразни. Он потом мстит датчиками.

— Как? Считает пульс в меньшую сторону? — спросил он.

— Может внезапно напомнить врачу, что тебе пора очередное неприятное обследование, — ответила она. — Они у нас злопамятные.

Новая палата была на восемь человек.

Один — с протезированной кистью, которую он упрямо учился снова засовывать в рукав.

Другой — с забинтованной головой и шрамом через пол-лица.