Чтение онлайн

— Он их утаит, — сказал Адамс.

— Ну разумеется! — восторженно завопил Броуз. — Мы обратились к миссис Морген из Института прикладных психологических исследований, она провела анализ документальных свидетельств и составила психологический портрет этого человека. Он полностью подтверждает выводы наших психологов. Черт побери, судите сами: он бизнесмен, ему нужны деньги и власть. Что для него значат бесценные древние творения инопланетян, которые высадились в Южной Юте шестьсот лет назад? А эти черепа… это не черепа Homo sapiens. В вашей статье будет опубликована фотография этого рисунка. Вы выскажете предположение, что в Юте приземлился корабль пришельцев. Вы попытаетесь восстановить их облик по костям и другим находкам. Вы напишете, что они нарвались на отряд индейцев и проиграли сражение, так и не сумев колонизировать Землю — причем это только предположения, поскольку в ваше время — тридцать лет назад — у вас было слишком мало доказательств. Вы возлагали надежду на новые находки. Вот они. Перед вами.

— Итак, — сказал Адамс, — у нас в распоряжении кости и оружие. Весьма показательно. Догадки тридцатилетней давности подтвердились, мы стоим на пороге величайшего научного открытия.

Он подошел к окну и сделал вид, что смотрит в стекло. Луису Рансиблу, создателю жилкомпов, сообщат о находках, и он сделает неверный ход. Он догадается, что их закопали на его территории специально, чтобы лишить его участка. Он сделает неверный ход — утаит находки и продолжит строительство.

А в это время…

Верный интересам науки — а не своего «босса», видя алчность этого строительного магната, Роберт Хиг — «скрепя сердце» сообщит о своей находке правительству Эстес-Парка.

И Рансибл автоматически становится преступником. По закону все довоенные находки — а «жестянки», которые почти постоянно перекапывают землю почти в каждом поместье почти каждого янсмена, почти постоянно что-то находят — все довоенные находки, обладающие художественной или технической ценностью, становятся личной собственностью владельца участка. За исключением предметов чрезвычайной ценности.

Инопланетяне, которые шестьсот лет назад прилетели на Землю, вступили в бой с туземными племенами, проиграли бой и вынуждены были улететь… Разумеется, в Мехико, на заседании Прим-Совета, у Рансибла не будет ни единого шанса. Ему не помогут даже лучшие адвокаты планеты.

Но Рансибл не просто лишится своей земли.

Он получит от сорока до пятидесяти лет тюрьмы — в зависимости от искусства обвинителей Эстес-Парка. Несколько янсменов уже имели дело с «Декретом о бесценных находках», как назывался этот закон. Правительству не доложили о находках подобной важности, и это выплыло на поверхность… На Совете Рансибла обвинят во всех смертных грехах, его сотрут в порошок. Экономическая империя, которую он создал, его жилкомпы, возведенные по всему миру, перейдут в общественную собственность: это оговаривалось в «Декрете» — именно эта статья и делала его столь опасным. Человек, осужденный по этому закону, не только отправлялся за решетку — он лишался всего имущества.

Все это было очевидно. И Адамс уже представлял, какими должны быть его статьи для «Мира природы» тридцатилетней давности.

Однако…

Эта догадка заставила его окаменеть, тупо уставившись перед собой. Погрузившись в какое-то сонное оцепенение, он пассивно слушал диалог Броуза и Линдблома. Эти двое, без сомнения, понимали, зачем все это затевается, — в отличие от него самого.

Зачем правительству Эстес-Парка уничтожать Рансибла? В чем он виноват… или, по крайней мере, почему представляет для них угрозу?

Луис Рансибл строит жилье для обитателей убежищ, которые выбираются на поверхность. Эти люди уверены, что война продолжается, — и обнаруживают, что война окончилась много лет назад, что поверхность планеты превратилась в один огромный парк, застроенный виллами и разделенный на поместья немногочисленной элиты… Так почему, спрашивал себя Адамс, потребовалось уничтожить человека, который оказывает человечеству такую огромную услугу? Не только «термитам», которые оказываются на поверхности и которым надо где-то жить, но и нам, людям Янси. Ни для кого не секрет, что «термиты», живущие в рансибловских жилкомпах, — просто заключенные, а сами жилкомпы — настоящие резервации… или — пользуясь более поздним выражением — концлагеря. Куда более обустроенные, чем подземные убежища, — и все же концлагеря остаются концлагерями, поскольку оттуда невозможно выйти даже на самое короткое время — во всяком случае, на законных основаниях. Правда, случается, что два-три человека все же ухитряются покинуть жилкомп… Но на этот случай здесь, в Зап-Деме, есть армия генерала Хольта, а в Нар-Деме — армия маршала Харензанного. Армия прекрасно подготовленных боевых «жестянок», которые выслеживают беглецов и возвращают к трехмерным телевизорам, к бассейнам, на коврики из искусственного меха.

— Линдблом, — сказал он, — сейчас я стою спиной к Броузу. Он меня не слышит. Зато ты слышишь прекрасно. Сделай одолжение, отвернись от него, как бы ненароком. Только не поворачивайся ко мне — главное, чтобы он не видел твоих губ. И скажи мне, ради всего святого, зачем им это.

Через мгновение он почувствовал, что Линдблом сменил положение.

— Зачем что, Джо?

— Травить Рансибла.

— А ты разве не знаешь?

— Никто из вас не смотрит на меня, — недовольно заметил Броуз. — Будьте добры, развернитесь, и мы продолжим обсуждение проекта.

— Ну, давай же! — прошипел Адамс, разглядывая здания Агентства за окном.

— Они считают, — отозвался Линдблом, что Рансибл систематически сообщает то в одно убежище, то в другое, что война окончена. Кто-то этим занимается. Факты налицо: Вебстер Фоут и его люди выяснили это примерно месяц назад, в ходе обычного опроса группы «термитов», которые выбрались на поверхность.

— Что происходит? — на этот раз в голосе Броуза появилось капризное недоверие. — По-моему, вы переговариваетесь.

Адамс отвернулся от окна и снова повернулся к нему. Линдблом сделал то же самое и уставился на чудовищную тушу, которая каким-то чудом поместилась в кресле за столом.

— Мы не переговариваемся, — объяснил Адамс. — Просто размышляем.

На лице Линдблома не отражалось ничего, кроме обычной каменной отрешенности. Он получил задание и был намерен выполнить его. И всем своим видом призывал Джозефа Адамса последовать его примеру.

А если это не Рансибл? Если это кто-то другой?

Тогда весь этот проект, подложные артефакты, статьи в «Мире природы», «утечка» информации о находке, иск, поданный в Прим-Совет, уничтожение империи Рансибла и заключение его в тюрьму… Это ничего не изменит.

Джозефа Адамса била дрожь. В отличие от Броуза, в отличие от Верна Линдблома и, возможно, Роберта Хига, от всех и каждого, кто так или иначе вовлечен в этот проект, — он подозревал, что здесь произошла ужасная ошибка.

Но подозрений недостаточно, чтобы остановить проект. Хотя бы на миг.

— Слушай, Линдблом, — пробормотал он, снова отворачиваясь от Броуза, — возможно, они ошиблись. Возможно, это не Рансибл.

Ответа не последовало. Верн не мог ответить: в этот момент он смотрел на Броуза, который поднялся на ноги и, грузно опираясь на костыль из магниевого сплава и переваливаясь, заковылял к двери кабинета, что-то бурча себе под нос.

— Видит бог, — сказал Адамс, по-прежнему глядя в окно, — я напишу эти статьи. Но если он ни при чем, я его непременно предупрежу.