Чтение онлайн

А ведь эти люди, думал Джозеф Адамс, склоняясь к окулярам фильмоскопа, должны были помнить достаточно, чтобы понять: с экрана им показывают стопроцентную ложь.

Перед его тазами появилось крошечное, ясное изображение. Адольф Гитлер обращался к своим верным сторонникам — в конце тридцатых среди депутатов рейхстага таких было подавляющее большинство. Фюрер был возбужден, насмешлив, язвил и издевался. Эту знаменитую сцену знал наизусть каждый из людей Янси: Гитлер отвечал на требование президента Соединенных Штатов Рузвельта гарантировать неприкосновенность границ примерно Дюжины больших и малых европейских государств. Гитлер перечислял эти страны одну за другой, каждый раз все громче и громче, а эти продажные лакеи гоготали в такт выкрикам своего вождя, охваченного безумным весельем. Какие эмоции! Фюрер, издевающийся над этим абсурдным перечнем — чуть позже он будет захватывать эти государства одно за другим, — его воодушевленно орущие приспешники… Джозеф Адамс смотрел, слушал, чувствовал, как отзывается в нем их рев, как ему передается сардоническое веселье Гитлера… И одновременно испытывал простое, почти детское удивление: неужели такое действительно происходило? Но это было так. Этот отрывок Эпизода Один фильма «А» — как это ни странно, учитывая характер самого фильма — был подлинным.

Но дальнейшее было работой берлинского режиссера. Интерьер Рейхстага стал меркнуть, и из темноты постепенно стала проступать другая картина — все четче и четче. Голодные, с пустыми глазами немцы. Дни Веймарского прозябания. Пред-гитлеровские дни. Безработные. Разорившиеся. Проигравшие. Побежденная нация без надежд на будущее.

Комментарии читал актер-профессионал, нанятый Готлибом Фишером, — кажется, Александр Сурберри или что-то вроде этого. Его вкрадчивый и одновременно уверенный голос звучал все более настойчиво, лез в уши, навязывая свою трактовку видеоряда. Теперь на экране расстилалась бескрайняя гаадь океана. Спустя год после окончания Первой мировой войны Королевские военно-морские силы Великобритании блокируют Германию с моря. Англичане намеренно и планомерно пытаются уморить голодом нацию, которая давным-давно капитулировала и теперь совершенно беспомощна.

Адамс приостановил воспроизведение и закурил.

Неужели ему действительно нужно в очередной раз слушать сильный проникновенный голос Александра Сурберри, чтобы понять основную идею Фильма «А»? Неужели он обречен сидеть здесь двадцать пять часов, отсматривая один эпизод за другим, а потом перейти к Версии «Б», не менее продолжительной и изощренной? Он знает, о чем этот фильм. Он знает, о чем будет говорить Алекс Сурберри в версии «А» и какой-то восточногерманский профи, не уступающий Сурберри, в версии «Б». Он прекрасно знает, какова главная идея этих фильмов… каждого из этих фильмов.

В тот момент, когда фильмоскоп отключился и Адамс возблагодарил судьбу за эту передышку, Сурберри как раз собирался сделать весьма важное замечание: эти сцены, разделенные двадцатью годами истории, имели очень много общего. Британская блокада девятнадцатого года и концентрационные лагеря сорок третьего, заполненные умирающими от голода ходячими скелетами в полосатых робах.

Именно из-за англичан появился Бухенвальд — такова была трактовка истории от Готлиба Фишера. Всему виной анпгичане, а не немцы. Немцы были всего лишь жертвами, как в девятнадцатом, так и в сорок третьем. Потом в фильме «А» будут показаны жители Берлина. Сорок четвертый, они блуждают по окрестным лесам и собирают крапиву, чтобы сварить суп. Немцы голодали, голодала вся континентальная Европа, как в концлагерях, так и за их пределами. И все это из-за англичан.

Как все просто и ясно. На протяжении двадцати пяти эпизодов, следующих один за другим, зрителя подводили к этому выводу. Последняя и окончательная версия истории Второй мировой войны — во всяком случае, для жителей Зап-Дема.

И зачем мне это нужно? — спрашивал себя Адамс, снова затягиваясь сигаретой. Он был истощен физически и эмоционально и весь дрожал. Я и так знаю, что именно увижу. Мне наплетут, что Гитлер был человеком крайне эмоциональным, ярким, легко поддающимся переменам настроения, неуравновешенным… но это же так естественно! Поскольку он, несомненно, был настоящим гением. Как Бетховен. Мы все так восхищаемся Бетховеном! Так давайте прощать величайшим гениям всех времен и народов их маленькие слабости. Тем более, что Гитлера под конец просто довели до безумия, до психоза, до паранойи… И все из-за того, что Англия не желала понять, осознать, что подлинная угроза, нависшая над миром, исходит от сталинской России. Да, у Гитлера был странный характер (не забывайте: как и все немцы, он пережил ужасный продолжительный стресс — Первую мировую войну и последовавшее за ним Веймарское прозябанием). Это заставило флегматичных англосаксов считать Гитлера «опасным». На самом же деле — и Алекс Сурберри эпизод за эпизодом проникновенно втолковывал это зрителям — зрителям Зап-Дема, — Англия, Франция, Германия и Соединенные Штаты должны были стать союзниками. Объединить усилия в борьбе с тем, кто был по-настоящему опасен, — с Иосифом Сталиным, этим исчадием ада, одержимым мегаломанией, идеями мировой революции… Эту догадку подтверждает политика СССР в послевоенный период — период, в который даже Черчилль вынужден был признать в России настоящего врага…

…каковым она являлась всегда. Тем не менее коммунистическим пропагандистам, пятой колонне западной демократии, удавалось ввести в заблуждение целые страны и их правительства— даже Рузвельта и Черчилля, вплоть до послевоенного времени. Взять хотя бы Элджера Хисса [15] … или тех же супругов Розенбергов, которые выкрали секрет Бомбы и передали его Советской России.

Вот, например, сцена, открывающая Эпизод Четыре фильма «А». Запустив прокрутку, Адамс остановился на этом эпизоде и прильнул к фильмоскопу — этому современному хрустальному шару, в который человек заглядывает, чтобы узнать — только не будущее, а прошлое…

Нет, не прошлое. То, что он смотрит, — просто фальшивка.

Перед глазами разворачивалась новая сцена. Елейное мурлыканье Алекса Сурберри лезло в уши, доводя до бешенства. Сцена, в которой заключена вся мораль Фильма «А» — мораль, которую Готлиб Фишер, с благословения военного руководства Зап-Дема, намеревался довести до зрителя. Иными словами, raison d’etre — смысла и причиной существования — всех двадцати пяти часов версии «А».

Перед ним на миниатюрной сцене разыгрывался спектакль — встреча глав трех государств-союзников. Рузвельта, Черчилля, Сталина. Место действия: Ялта. Зловещая, роковая Ялта.

Вот они сидят в своих креслах, три мировых лидера — рядком, так, чтобы было удобнее фотографам. Это поистине историческое событие, значение которого трудно переоценить. Никто из ныне живущих не вправе забывать о нем, ворковал Сурберри. Именно там было принято решение исключительной важности. Сейчас вы можете увидеть это собственными глазам.

Какое решение?

— В этом месте и в тот самый момент, — с профессиональной вкрадчивостью шептал на ухо Джозефу Адамсу голос, — была заключен договор, которому суждено предопределить судьбу всех последующих поколений.

— О’кей, — вслух произнес Адамс, заставив вздрогнуть скромного юношу-янсмена, сидящего за соседним фильмоскопом.

— Прошу прощения, — буркнул Джо. Ну, Фишер, не тяни. Объясни, что это за договор. Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Говори по делу — или заткнись. Покажи, зачем снималась вся эта эпопея — или проваливай.

Но он видел этот фильм много раз и знал, что ему покажет режиссер.

— Джо! — раздался у него за спиной женский голос, привлекая его внимание. Выпрямившись, он поднял глаза и увидел, что перед ним стоит Коллин.

— Подожди, — сказал он. — Ничего не говори. Потерпи секундочку.

Он снова приник к фильмоскопу, жадно и испуганно. Прямо как какой-то несчастный термит, подумал он, который трясется от ужаса, потому что — якобы — подцепил «вонючую сухотку» и уже прощается со всем миром. Но этот страх не на пустом месте — Джозеф Адамс знал это. Ужас в его душе нарастал и нарастал, пока не стал невыносимым. Он по-прежнему смотрел в окуляр, а Александр Сурберри то мурлыкал, то шептал… Может быть, они — там, внизу, — чувствуют то же самое? Может быть, они улавливают какие-то намеки, привкус лжи, когда смотрят на экране? Ведь то, что мы им показываем, — такая же подделка… От этой мысли он буквально окаменел.

— Эти уникальные кадры, — мурлыкал между тем Сурберри, — сделаны одним из сотрудников американской Секретной службы при помощи камеры с телеобъективом, замаскированной под пуговицу. Мы приносим извинения за качество изображения.

Кадры, как и предупреждал Сурберри, и впрямь были размытыми. Вдоль парапета двигаются две человеческие фигуры. Рузвельт и — Иосиф Сталин, Рузвельт сидит в своем инвалидном кресле, укрытый пледом, кресло толкает слуга в военной форме.

— Специальный микрофон с большим радиусом действия позволил агенту записать…