Чтение онлайн

Как бы ни ослабевал естественный отбор за последние тысячелетия, дела сотен великих не оставляют сомнения в том, что мозг человека хранит огромные резервы неиспользованных возможностей, реализуемых при воздействии стимула. Но наблюдения над оптимально развивающимися детьми показывают, что стимулом не обязательно и только может быть биологический фактор — гиперурикемия, гиперадреналинемия или мужской гормон, не воспринимаемый тканями-мишенями. Стимулом должны стать раннее интеллектуальное развитие и такие ценностные критерии, которые заставят мышление работать целенаправленно, с полной отдачей.

Но, пожалуй, самой общей, почти обязательной особенностью гениев является витальность — какая-то внутренняя энергия, необычайная устойчивость дееспособности, чрезвычайно долго длящаяся молодость с ее ненасытным любопытством, любознательностью, впечатлительностью, впечатляемостью, заинтересованностью, пусть избирательной, обеспечивающая почти всем им долгую жизнь.

Здесь нет мнимой корреляции: чтобы создать себе надолго имя и славу, чтобы успеть много сделать, надо долго жить. Нет, то, что создает славу, известность надолго, бывает сделано обычно до 50—55 лет, однако многие великие люди живут еще 20—30 лет, творя иногда почти до самой смерти. Если они не уходят целиком в свое творчество, то их всеобъемлющие интересы сохраняются до глубочайшей старости.

Все рассмотренные выше пять факторов гениальности носят в значительной мере наследственный характер. Подагра во многих случаях вызывается независимо тем или иным мономерным фактором, клинической или аклинической гиперурикемией, синдром Марфана — мономерно-доминантен, синдром Морриса — сцепленный с полом рецессив, маниакально-депрессивные психозы и их варианты обычно наследуются доминантно с неполным, варьирующим проявлением, высоколобие (церебральность) как компонент эктоморфной конституции тоже имеет какую-то наследственную основу (судя по одно- и двуяйцевым близнецам). Но еще существеннее то, что «родоначальник» создает нередко какую-то социальную преемственность, будь то знатность, знаменитое имя, раннюю приверженность к определенному виду деятельности, ранее закрепленный интерес к ней, ценностные параметры, благоприятный социум и т.д. Можно привести ряд примеров и важно проследить значение совокупности таких факторов. (...)

Существует представление, что исключительно высокая материальная обеспеченность, хорошее образование и превосходные возможности для реализации дарований могут сами по себе обеспечить появление гениев и замечательных талантов. Это заставляет нас обратиться к проявлениям подобных особенностей в династиях, правивших, например, в Европе с XIV по XX век, по материалам, собранным Вудсом [ 80 ] 9. Этот автор, видимо, не знал ничего о законах Менделя, о рецессивности и доминантности, о социальной преемственности, вероятно, ничего не знал о марксизме и исключительно по делам, свершениям и неудачам выдавал баллы от 1 (абсолютная бездарность, тупость) до 9—10 (исключительная даровитость или гениальность).

Вудс приходит к выводу, что несмотря на знатность и богатство, 3300 членов царских, королевских и императорских династий оказались, в среднем, посредственными по интеллекту, за исключением 16 подлинно выдающихся мужчин и примерно такого же числа женщин. «Что же об остальных? Возможно ли, что живя в высочайших социальных условиях, большая часть из них не имела достаточных возможностей проявить одаренность, если бы они ею обладали? (...) Таким образом, масса посредственностей продуцирует великих людей, производящих себе подобных. Причина, почему военный и административный гений поддерживается большим числом поколений, чем это происходит с научным и литературным гением, вероятно, проста. Семьи, ведущие в науке и искусстве, в общем не так избирательно вступают в браки, как великие правящие семьи» [ 81 ] .

Граф П.А Толстой.. О том, что П.А. Толстой был активнейшим сторонником царевны Софьи, затем своевременно перешел на сторону Петра I, оказал ему немалую услугу, выманив из-за границы царевича Алексея, можно и не напоминать подробно. Существенно следующее: Петр I говаривал: «Имея дело с Толстым, надо держать ухо востро и камень за пазухой, чтобы разбить ему череп, а то укусит». «Голова, голова, кабы не так умна ты была, давно бы отрубить ее велел» [ 82 ] 1. Характерно то, что П.А. Толстой, очень активный далеко за восемьдесят лет, ввязался в борьбу против всемогущего Меншикова, был лишен всех званий и сослан вместе с сыном. Графский титул был возвращен его потомкам много позже.

П.А. Толстой являлся дальним предком не только Толстых — Л<ьва> Н<иколаевича>, А<лексея> К<онстантиновича>, даже по одной линии А.Н. Толстого, но также К.Н. Леонтьева, Одоевских, Чаадаева, а по отцу — и Тютчева [ 83 ] 2.

Одна из замечательных особенностей П.А. Толстого и многих его потомков - долголетие, жизненная энергия, у некоторых — огромная физическая сила.

П.Я. Чаадаев (1793—1856). Петр Васильевич Чаадаев, дед Петра Яковлевича Чаадаева, умер в душевной болезни, именуя себя персидским шахом. Предположение, что П.В. симулировал, чтобы уйти от суда за взятки, опровергается тем, что его сын Федор Петрович застрелился в 37 лет, а внук П.В., брат Петра Яковлевича, Михаил Яковлевич Чаадаев, страдал припадками меланхолии. Таким образом, приступы меланхолии П.Я. Чаадаева, предшествовавшие и следовавшие за его «философическим письмом», могут быть приняты как проявление циклотимии, с подъемами в период дружбы с Пушкиным и составления знаменитых «Писем», и очень тяжелыми, длительными депрессиями. В его судьбе можно видеть сочетание оптимального импрессинга, прекрасного образования с блестящими дарованиями, полностью не реализовавшимися из-за длительных инактивирующих депрессий, не говоря уже об обстановке в эпоху Николая I.

П.Я. и М.Я. Чаадаевы получили прекрасное домашнее образование, а в Московском университете, где преподавала блестящая профессура, они учились вместе с А.С. Грибоедовым, Н.И. Тургеневым, братьями Л. и В. Перовскими. Оба Чаадаевых поступили в гвардию, участвовали в сражениях при Бородино, Тарутине, Малом Ярославце, Люцерне, Бауцене, Пирне, Кульме, Лейпциге. В 1816 году в Царском Селе П.Я. познакомился с Грибоедовым и лицеистом Пушкиным.

Получив наследство, он вышел в отставку и отправился за границу. Перед отъездом он чувствовал себя очень больным и был мрачен. Уехал в Англию, путешествовал, прожил три сезона в Париже, побывал в Швейцарии, Италии, в Дрездене и в середине 1826 года вернулся в Россию. Все время путешествия — угнетенность. (...)

Поражает превращение блестящего, пылкого, необычайно активного офицера, проделавшего с блеском кампании 1812—1813 годов, в человека, многие десятилетия бездеятельного; автор «Философических писем», которые не имеют продолжения и завершения, превращение героического офицера в человека, который дал надеть на себя намордник. Впрочем, это можно объяснить внешними обстоятельствами. Но то, что он и за границей, задолго до восстания декабристов, и по возвращении целиком уходит в уныние, уже патологично и вынуждает к диагнозу циклотимии.

Бывало ли у Чаадаева гипоманиакальное состояние огромного подъема? «...Откуда бы он взял это могучее волнение, чисто личное, неповторимое, которое проникает всю его доктрину и сообщает такую неотразимую убедительность его слову? ... В железной и вместе свободной последовательности его умозаключений столько сдержанной страсти, такая чудесная экономия сил, что и помимо множества блестящих характеристик и художественных эпитетов, за один этот строгий пафос мысли его «Философические письма» должны быть отнесены к области словесного творчества наравне с пушкинской «Элегией» или повестью Толстого... Во всемирной литературе немного найдется произведений, где так ясно чувствовалась бы стихийность и вместе гармоничность человеческой логики» [ 84 ] 3. (...)

Чеканны, например, его слова: «Во Франции на что нужна мысль? Чтобы ее высказать. В Англии? Чтобы привести ее в исполнение. В Германии? Чтобы ее обдумать. У нас? Ни на что!».

Были ли у Чаадаева другие признаки депрессивных фаз, страхи? Несомненно. Такова его реакция на пограничный обыск и последующую задержку, таково его верноподданническое письмо Орлову — характерное проявление тех страхов, которые владеют личностью в депрессивной фазе. (...)

А.С. Пушкин. Из неопровержимых сообщений друзей видно, что сразу по окончании лицея Пушкин пережил период почти патологического сексуального и творческого возбуждения, причем творчеству он предавался преимущественно тогда, когда лечился от последствий «культа Вакха и Венеры». Затем, в начале ссылки на юг, он пережил период сильнейшей депрессии, уныния и отсутствия творческих способностей. Затем последовал новый период подъема, новый спад энергии и творчества, и такие циклы продолжались до самой смерти. При этом в периоды подъема он проявлял поразительную раздражительность и вспыльчивость, сочетая это с необычайной творческой энергией.