Чтение онлайн

Другой капитан, английский воздушный ас времен Первой мировой войны АЛЬБЕРТ БОЛЛ, попросил молодую французскую крестьянку, которая вытащила его из горящего самолета: «Подарите мне… на прощание… поцелуй… французский…», и умер у неё на коленях. Вечером этого же дня, 7 мая 1917 года, Лоттер Рихтхофен, младший брат знаменитого лётчика, «Красного барона» Манфреда фон Рихтхофена, хвастался за кружкой доброго пива, что это он на своём «Фоккере-Альбатросе» сбил двукрылый истребитель Альберта Болла SE-5 над полями Северной Франции, неподалёку от Амьена. Там немцы и похоронили героя Англии со всеми причитающимися ему почестями. А ведь он записал на свой счёт 43 сбитых немецких самолета, и среди многочисленных боевых наград был у него и русский Георгиевский крест.

Альберт Болл выпросил у девушки перед смертью французский поцелуй. А вот голливудский киноактёр ЭНТОНИ КУИНН хотел большего. «Кэти, ляг рядом со мною», — попросил он в последний раз, когда на короткое время пришёл в сознание в Бостонском госпитале, и подвинулся на тесной больничной койке. Так и умер — тихо, спокойно, в объятиях своей горячо любимой жены Кэти Бенвин.

Совсем обессилевший от боли и переживаний купец первой гильдии ПАВЕЛ МИХАЙЛОВИЧ ТРЕТЬЯКОВ, передавший в дар жителям Москвы своё обширное собрание картин, попросил позвать священника — исповедаться и причаститься. И по окончании исповеди сказал: «Берегите галерею». Потом, вздохнув, прошептал: «Верую. — То ли жену звал — Веру, — то ли бога… — Верую. Верую…» На третьем «Верую» его не стало. Осталась Третьяковская картинная галерея, которую Третьяков начал с картины Шильдерера «Искушение».

«Верю ли я в бога? — отвечал художник АНРИ МАТИСС на вопрос приёмной дочери Маргарет. — Да, когда работаю… Но когда душа отлетает, неважно, куда поместят тело, лишь было бы это место благопристойно». На закате дня 3 ноября 1954 года он сидел с дочерью в своей комнате на третьем этаже дома Reggina на высоком холме в Симье, под Ниццей, в бухте Ангелов. Комната была увешана огромными рисунками кисти самого Матисса, а он был одет в широкую пижаму из очень светлой ангорской шерсти (цвета «волос королевы»), В тот вечер ангел сорвал с него эти тленные покровы: «Я вдруг подумал об утреннем жаворонке, — успел сказать он Маргарет. — И всё же, начав с птичьей трели, я хотел бы закончить органным песнопением». Удар поразил его внезапно. Он тихо скончался на руках дочери. Началась новая жизнь, быть может, та, которую он предвидел много лет назад. Матисс дожил до своей славы, ему удалось присутствовать при своём апофеозе. По другим, однако, источникам, художник умер на руках Лидии Делекторской, эмигрантки из России, которая в течение двадцати двух лет служила у него помощницей, секретарём и моделью. В тот день она вышла из ванной комнаты с головой, обёрнутой полотенцем в форме тюрбана и шутливо сказала Матиссу: «Наверное, вы сейчас скажете: „Давайте карандаш и бумагу!“» — «Давайте карандаш и бумагу!» — охотно согласился он с ней и сделал несколько набросков Лидии, своего «ангела-хранителя». Один из них ему очень понравился. И он подарил его ей. И это было всё…

«Дай мне слово, что ты не оставишь мои полотна на произвол судьбы, что бы ни случилось», — потребовал у жены художник КУЗЬМА СЕРГЕЕВИЧ ПЕТРОВ-ВОДКИН.

В ночь перед своей смертью, 1 декабря 1814 года, семидесятичетырехлетний французский аристократ, автор скандально известных эротических романов маркиз де САД, принял у себя свою восемнадцатилетнюю любовницу Мадлен Леклер и пожаловался ей на лёгкое недомогание. Мадлен, понятно, постаралась рассеять тревоги «поборника порока и преступлений» и как нельзя лучше справилась со своими обязанностями при стареющем де Саде, наречённом в кругах богемы Божественным Маркизом. Во всяком случае, когда она ушла, он сделал в своем дневнике последнюю запись: «…как обычно, предались… маленьким играм… провёл с ней совершенно распутный вечер». Восхищенья достойно и то, что этот «совершенно распутный вечер» де Сад провёл с этой юной девой в палате психиатрической лечебницы в Шарантоне, убогом посёлке в восьми километрах от Парижа. Туда его упекла администрация Наполеона I, с диагнозом «либертенское слабоумие»(!), за якобы злобную сатиру на Жозефину, супругу императора. Ближе к полуночи маркиза навестил аббат Жоффруа и застал его в отличном настроении. Ещё бы! Назавтра де Сада ожидала новая встреча с мадемуазель Мадлен, и он её предвкушал. «Зайдите ко мне утром», — попросил он аббата при расставании. На следующий день к Саду заглянул девятнадцатилетний студент-медик Рамон. Дыхание маркиза, всегда затруднённое, показалось ему вдруг особенно шумным и тяжёлым. Доктор напоил его горячим настоем, микстурой и каким-то ещё питьём, и Сад впал в забытьё. Рамон сидел у изголовья больного во мраке наступившего зимнего вечера и в какой-то миг вдруг понял, что более не слышит дыхания старика. Де Сад был мёртв — «самый совершенный писатель, когда-либо живший на свете», скончался мирно и неожиданно, хотя и без драматической внезапности. В завещании он просил похоронить его в лесу родового имения Мальмезон и засеять могилу желудями, «дабы исчез всякий след её…» Завещание было подписано полным именем усопшего — ДОНАСЬЕН АЛЬФОНС ФРАНСУА, граф де САД. Но лес в его имении был уже давным-давно продан, и похоронили маркиза на больничном кладбище, в конце его восточной части. Установили камень с высеченным на нём крестом, но без указания фамилии погребённого. Могила так и осталась безымянной. Однако имя опаснейшего потрясателя основ морали не исчезло бесследно, оно осталось не только в его книгах и пьесах, но и на редкой марке шампанского «Маркиз де Сад», как белого, так и красного. Этикетки бутылок украшены портретом демонической личности и девизом Сада: «Любовь, желание, страсть».

В Страстную Пятницу, 14 апреля 1865 года, на шестой день после окончания Гражданской войны между Севером и Югом, президент США АВРААМ ЛИНКОЛЬН отменил два смертных приговора — один шпиону-южанину, другой — дезертиру-северянину. «Я думаю, что этот наш парень принесёт нам больше пользы на земле, чем под землёй», — объяснил он своё решение членам кабинета в Белом Доме и поехал с женой в театр Форда. Там давали комедию «Наш провинциальный кузен» с Лорой Кини в заглавной роли. Президент запоздал к началу спектакля, который был, однако, прерван, когда артисты и зрители увидели его входящим в убранную флагами ложу верхнего яруса подле сцены. Он уселся в кресло-качалку, усталый, измождённый, едва способный улыбнуться и помахать рукой зрителям, устроившим ему овацию: «Спасибо! Спасибо!». Но вскоре игра актёров увлекла его. Во втором явлении третьего акта, когда зал сотрясали взрывы хохота, ещё один актёр, правда, уже бывший, некто ДЖОН УИЛКИС БУТС из Ричмонда, жаждущий незаслуженного успеха и славы, незамеченным вошёл в президентскую ложу и выстрелил Линкольну в затылок из бронзового короткоствольного крупнокалиберного пистолета «дерринджер». Затем спрыгнул на сцену и закричал в зал: «Sic semper tyrannis!» («Так всегда будет с тиранами!») «Юг отомщён!» Так отставной актёр сыграл свою последнюю роль на сцене! Позднее, через 12 дней, сам смертельно раненный в перестрелке с полицейскими на табачной ферме Боулинг Грин, в штате Вирджиния, двадцатисемилетний Бутс слёзно просил их: «Скажите моей матери… я умер … за свою страну… Я думал, так будет лучше… Бесполезно!.. Бессмысленно!..» Справедливо: в тот самый миг, когда раздался выстрел Бутса в театре Форда, в форте Самтер раздался первый залп праздничного салюта по случаю окончания Гражданской войны, которую северяне Авраама Линкольна выиграли у южан.

Королю Швеции ГУСТАВУ ТРЕТЬЕМУ, прозванному «тираном», подали в литерную ложу Оперы анонимное письмо с предостережением о покушении. «Если они хотят убить меня, то теперь для этого самый удобный случай», — сказал отчаянный монарх главному шталмейстеру и, надев чёрное домино, смешался с толпой на маскараде. К нему тотчас же подошёл заговорщик в весёлом костюмчике. «Здравствуй, прекрасная маска», — сказал он. Этого только и ждал ещё один заговорщик, некий армейский капитан и коммерсант Якоб Анкарстрём. Он приблизился к королю сзади и выстрелил ему в спину из пистолета зарядом из обойных гвоздей, свинцовой дроби и двух мелких пуль, но в сердце не попал. Сюртук короля тлел. Он прошептал: «Ай, ай! Я ранен! Задержите злодея, но не причиняйте ему ничего дурного! Скажите всем, что я получил лёгкое ранение. И продолжайте веселиться, господа…» Смертельно раненного, его отвезли во дворец и положили на парадное ложе. Просторная спальня была погружена в темноту и освещалась лишь бумажной лампой на плошке с маслом, в комнате царил страшный холод. Лейб-доктор осмотрел изуродованное выстрелом тело короля и даже извлёк из его спины несколько гвоздей. Но для врачебного искусства того времени случай был безнадёжный. Густав осведомился: «Имел ли касательство к покушению на меня тот самый французский актёр, которого я видел сегодня в „Скупом“ и который прослыл за якобинца?» — «Нет, Ваше величество, у него безоговорочное алиби — он лежал в своей постели». — «Тем хуже, — сказал король. — Значит, это сделал швед». На вопрос, хочет ли он видеть друзей у своего ложа, Густав ответил: «Да я-то бы хотел, но к чему им видеть беднягу?» И пожаловался полковнику Лилиенгорну: «Разве это не ужасно, Понтус, уцелеть на войне и погибнуть от пули какого-то негодяя». Затем заснул и утром 29 марта 1792 года умер, не дожив до 46 лет и не успев попрощаться ни с королевой, ни с кронпринцем.

Однако вернёмся к казнимым.

«Вы должны умереть», — сказал МАРИИ СТЮАРТ последний её тюремщик, мрачный пуританин Паулет. «Да благословит Бог это известие, — ответила та. — Королева Франции и Шотландии готова к смерти и без страха вверяет себя в руки убийц. Я очень хочу расстаться с этим миром. Смерть, которая должна прекратить все мои мучения, будет мне весьма приятна». Утром 6 февраля 1587 года её вывели из увеселительного королевского замка Фотерингей, где она 19 лет кормилась тюремным хлебом. Эшафот, обитый чёрным сукном, был поставлен в нижнем, большом зале замка, и Мария взошла на него с таким же присутствием духа и достоинством, как если бы всходила на трон — ей даже несли шлейф платья. Зрители были поражены спокойным величием её лица, которое «созранило ещё некоторые приятности». Увидев плаху с лежащим на ней топором, она сказала палачу, одетому в чёрный бархат: «Было бы гораздо лучше рубить голову мечом, как во Франции». Говорила громко и «так спешила, словно действительно не терпелось ей покинуть этот мир». Палач с лицом, скрытым под маской, приблизился к ней, встал на колени, попросил прощения за то, что через секунду снимет с неё голову. «Надеюсь, на этом все мои беды окончатся», — сказала королева. Когда же палач предложил ей помочь раздеться, она с улыбкой ответила: «Право, милорд, у меня никогда прежде не было такого камердинера. Благодарю вас, но, во-первых, я не намерена обнажаться в присутствии такого множества зрителей, а во-вторых, мне помогут мои фрейлины, Анна Кеннеди и Елизавета Крель». С их помощью она отстегнула высокий лиф чёрного платья и обнажила шею и плечи. Потом сама завязала себе глаза заранее приготовленным платком, отшпилила кисейную вуаль и подобрала волосы, не снимая гребёнки. «Господи, в руки твои предаю дух мой!» — пресекающимся, замирающим голосом произнесла она слова псалма № 7, уронив голову на колоду и обхватив её руками, как голову возлюбленного. И заключила: «Я родилась, выросла и умру верной католической вере. Я прощаю всех». Палач заметно нервничал, руки у него дрожали, и сначала он дал промах; первый удар топора пришёлся королеве не по шее, а глухо стукнул по затылку — сдавленное хрипение и глухие стоны вырвались у страдалицы; второй удар глубоко рассёк шею, фонтаном брызнула кровь; и только третий отделил голову от туловища. Когда же палач схватил голову за волосы, чтобы показать её собравшейся черни, его рука удержала только рыжий парик, а стриженая седая голова старой женщины, вся в крови, покатилась по деревянному настилу, крытому чёрным английским фризом. Когда же палач вторично поднял голову, которая некогда носила две королевские короны, люди с ужасом наблюдали, как ещё с четверть часа конвульсивно вздрагивали губы и скрипели стиснутые зубы Медузы Горгоны, как звали в народе шотландскую королеву-малютку. Тело её было раздето, и тогда из-под кринолина платья показалась болонка, которая незаметно сопровождала свою хозяйку на казнь.

Французский маркиз де КЮСТИН, бывший командующий Рейнской армией, обвинённый в сдаче крепости Майнц австро-прусским интервентам, едва не споткнулся о ступени эшафота и признался: «Мне всё-таки жаль, что меня не доконала тогда прусская пуля».

А вот пруссак ВИЛЬГЕЛЬМ КЕЙТЕЛЬ, генерал-фельдмаршал германского вермахта и правая рука Гитлера, приговорённый к повешению за преступления против человечности, попросил в последнем прошении «…заменить ему, как солдату, петлю пулей». Просьбу, понятно, отклонили. Последний привет из своей камеры в Нюрнбергской тюрьме Кейтель послал старшему сыну Карлу. Сообщив, что только жена и невестка написали ему прощальные письма, он добавил: «…Это говорит само за себя. До чего же трусливы мужчины!» Кейтеля вывели из камеры в тюремный спортивный зал, где стояла виселица. Когда он проваливался в люк эшафота, крышка люка ударила его по лицу, и ударила очень сильно.

«Вы собираетесь причинить мне боль?» — спросила палача у подножия ожидавшей её гильотины на площади Революции в Париже графиня ЖАННА-БЕКЮ дю БАРРИ, бывшая панельная шлюха, дочь кухарки и цирюльника, ставшая великосветской куртизанкой и последней присяжной любовницей короля Людовика Пятнадцатого, восприемницей мадам де Помпадур. Бывало, сам папский унций и кардинал Ларош Эмон, оба набожно коленопреклонённые, надевали в присутствии его величества бархатные туфельки на её хорошенькие босые ножки, когда она поднималась утром со своего ложа в королевской опочивальне. Вот какая была мадам дю Барри! А тут она своим нежным и милым голосом, который до того времени не знавал отказа, упрашивала: «Господин палач, господин палач, молю вас, пожалуйста, не делайте мне больно. Ну, хотя бы ещё одну минуточку, прошу вас, ещё одну минуточку!.. Подождите, сударь!» Но палач, казалось, и не слышал слов, произнесённых прелестными устами. Схватив графиню и нисколько не жалея роскошного её тела, сохранившего ещё свои дивные формы, он безжалостно потчевал её пинками и подзатыльниками, побуждая склонить голову на плаху, и грубо повторял: «Allons, canaille! Умри, каналья!» И мадам дю Барри, необыкновенная красота которой и приблизила её к трону, легла под «мадам Гильотину», и нож машины смерти снёс её прехорошенькую головку. «Я ещё никогда так не смеялся, как сегодня, при виде этих гримас, которые корчила красавица, перед тем как умереть», — хвастал перед друзьями очевидец казни, некий «неистовый злодей» Жорж Грейв. Это он и донёс королевскому прокурору на последнюю титулованную фаворитку Людовика Пятнадцатого, ставшую символом национального позора Франции.

Граф Эссекский, барон ТОМАС КРОМВЕЛЬ, лорд-хранитель печати при английском короле Генрихе Восьмом, поднявшись на эшафот и увидевши молодого палача, воскликнул: «Сколько же тебе лет, юноша?» — «Шестнадцать», — неуверенно ответил тот. «И это, верно, первая казнь в твоей жизни?» — «Да, милорд. Но я много тренировался на деревянной колоде». — «Ты уж постарайся, парень. Это всё, о чём я тебя прошу», — напутствовал юного палача Кромвель и смело лёг под топор. Потом, взглянув на него, приободрил: «Да ты не волнуйся! Было бы из-за чего». Кромвеля приговорили к смертной казни за государственную измену — он, видите ли, сосватал в жёны королю уродливую Анну Клевскую, «добрую фламандскую кобылу». Да, за такие провинности монархи своих слуг не жаловали.

В нарядном белом платье, украшенном чёрными лентами, и атласных туфельках почти взбежала на эшафот «девка ГАМИЛЬТОН», известная камер-фрейлина, юная метресса Петра Первого, больше известная в России как МАРЬЯ ДАНИЛОВНА ХАМЕНТОВА. Была она приговорена к смертной казни за убийство своего ребёнка, понесённого ею, говаривали, то ли от самого царя, то ли от царского денщика Орлова. Государь поднялся на помост вслед за нею, и Гамильтон бросилась перед ним на колени: «Ваше величество, помилосердствуйте, не велите казнить, я безвинна». И все присутствовавшие при этом уверились, что сейчас-то на эшафоте разыграется долгожданный спектакль: в последнюю минуту Пётр сменит гнев на милость и пощадит свою метрессу, в которой «красота помолвлена с гордыней», и с которой «он раньше лёживал», и которая «имела от него много нарядов, соболей и каталась в аглицкой карете». И точно — царь подошёл к ней, обнял, шепнул что-то и поцеловал. Потом подошел к палачу и что-то тихо сказал ему на ухо. Народ взвыл от радости: вот оно, сейчас увидим, что меч безвинную голову не сечёт — впервые в нашей истории заплечных дел мастер держал в руках не топор, а меч. Палач проводил Марью на плаху и… единым ударом отсёк ей голову, которую Пётр поднял за волосы и поцеловал в мёртвые, но ещё тёплые губы. И велел поместить её в склянку с хлебным вином и отправить в кунсткамеру.