Прекрасная толстушка. Книга 2
Шрифт:
— А много ты выпила? — озабоченно спросила она.
— Не помню, но прилично… Бокала три или четыре вина…
— Какого?
— «Мукузани».
— А он… — она запнулась, не решаясь назвать Родиона по имени.
— Я за ним не следила.
— Но он был пьяный?
— По-моему, нет… Всю посуду мне перемыл…
— Тогда ничего страшного. Вы же с ним не алкоголики во втором поколении. А случайная выпивка большого значения не имеет. Ты даже не представляешь, какая у тебя в организме защита от подобных случайностей…
У меня просто руки чесались пошить Анечке всякие там распашонки, ползунки, пинеточки, связать рукавички… Но Розочка и Танька в один голос запретили мне это делать. Нельзя, сказали они, что-то заранее готовить, пока ребенок не родился.
Но мечтать-то было можно. Сколько ночей я провела в сладких грезах о том, как я буду учить Анечку всему, что знаю и умею. С грудного возраста обязательно французский язык. Обязательно шитье. Нужно будет купить ей игрушечную прямострочную машинку. Пусть одевает своих кукол. Так с игрой и научится. А я ей все покажу.
Научу ее играть на фортепьяно. Это нетрудно. Всегда будет себя легко чувствовать в любой компании. И пусть с детства много рисует. Это развивает воображение и вкус. Мы будем ходить с ней по музеям. Я буду ей все рассказывать, объяснять. Она будет воспитанной девочкой и мне будет не стыдно пойти с ней в любую компанию.
Я научу ее хорошим манерам, и она будет чувствовать себя свободно на людях.
А книги! Господи, сколько ей предстоит прочитать прекрасных книг. Сперва я буду ей читать, потом вместе, потом она начнет читать сама…
Какое счастье, что у меня сохранились все мои детские книги. Хорошо бы, чтобы первая ее книжка была, как и у меня, «Кукла». Это дивная история из «Отверженных» Виктора Гюго, изданная отдельной книжкой. Там Жан Вальжан дарит сиротке Козетте куклу и забирает ее от злых приемных родителей, которые обращались с ней как с маленькой рабыней… я помню, как я плакала от жалости и от счастья одновременно, когда читала эту тоненькую книжку… Я научу ее готовить и вести домашнее хозяйство. Я научу ее всему, чему научила меня бабушка…
В жизни каждого человека бывают какие-то роковые числа, дни недели, месяцы… Для меня таким роковым месяцем всегда был октябрь. 4 октября 1957 года, в день запуска первого спутника, я впервые осталась у «академика», и вы знаете к чему это привело…
В октябре в первый раз уехал Принц, и я валялась две недели в слезах. В октябре же в туманную холодную ночь я пыталась переплыть Финский залив на рыбацкой лодке…
21 октября 1964 года я получила заказную бандероль с уведомлением о вручении.
Она и внешне была похожа на ту, что я получила от Принца со своими письмами. Только адрес на ней стоял другой, совершенно незнакомый:
«Мурманская обл. Пос. Полярный, Зарубину Р. М.»
С замирающим сердцем я содрала оберточную бумагу, под которой оказалась картонная коробка из-под ботинок ленинградской фабрики «Скороход». В коробке лежали перевязанные шпагатом три пачки писем. На каждом был аккуратно выведен мой адрес, имя и фамилия.
Конверты были заклеены. Они были без марок и почтовых штемпелей. Зато в том месте, где обычно клеют марку, в правом верхнем углу стоял номер в кружке. От 1-го до 98-го. Под тремя перевязанными шпагатом пачками писем лежал сложенный пополам листок бумаги, на котором значилось: № 0.
Прежде всего я развернула его.
«ДОРОГАЯ МАШЕНЬКА!
Простите, что я так панибратски обращаюсь к Вам, но за эти четыре месяца бесконечных разговоров с Вами я так свыкся с мыслью, что Вы есть в моей жизни… Вы мне так дороги и близки, что я позволю себе называть Вас именно так…
Все эти четыре месяца я находился там, откуда нельзя ни написать, ни позвонить, ни даже дать радиограмму.
Но не разговаривать с Вами я не мог. Я начал писать Вам. Я понимал, что, возможно, вы эти письма получите слишком поздно… Но я не мог молчать. Чувство, которое вы посеяли во мне, бурно росло и требовало выхода. Оно как та трава, что весной пробивает асфальт. Простите мою высокопарность, но точнее не скажешь…»
В первом письме он писал:
«Простите, что не разбудил Вас. Было жалко и побоялся. Вы были так очаровательно безрассудны ночью, что мне стало страшно увидеть в ваших глазах сожаление о том, что случилось…
…Я понимаю: то, что произошло, — это „еще не повод для знакомства“, как говорится в известном анекдоте, но я очень хотел бы, чтобы наше знакомство продолжилось. Может быть, узнав меня получше из этих писем, вы захотите меня снова увидеть…
…С вами что-то происходит. Я понимаю, что вовсе не я причина вашего безрассудства… Как бы мне хотелось успокоить Вас, убаюкать, заставить улыбаться не нервно, а радостно…»
Он меня дважды пробил. Я читала все его девяносто во семь писем и ревела… Сладостно, успокоенно, облегченно…
Как раз в это время позвонила Татьяна, а я не могла ей толком слова сказать по телефону.
Она тут же вихрем примчалась. Единственное, что я ей смогла сказать:
— Читай…
Она читала и тоже ревела… Потом она высморкалась, подняла свои глаза с размазанными ресницами к потолку и, крепко сжав маленькие кулачки, сказала:
— Бог есть!
В последнем, девяносто восьмом письме он писал:
«Возможно, у меня никогда в жизни не будет столько времени, чтобы высказать все это вслух — глаза в глаза — но бумага все же имеет некоторое преимущество перед устной речью. Пишешь медленнее, чем говоришь, а, значит, успеваешь обдумать каждое слово… Я прошу Вас стать моей женой. Это самое обдуманное предложение в моей жизни. Я люблю Вас. Я хочу, чтобы Вы были счастливы. Я хочу, что бы Вы были матерью моих детей.
Страшно подумать, через несколько дней Вы получите мою посылку и узнаете все…
Судьба поставила нас в жесткие условия. Я не смог объясниться с Вами в то утро, хотя уже провидел все, что произойдет с моим сердцем. Я побоялся и не захотел Вас будить. Да и бесполезно было это. Вы бы не поверили ни одному моему слову… Может быть, из-за этого я уже потерял Вас. Но это означает, что Вы нашли свое счастье… Не хочу сказать, что меня это утешит, но все же…
Я еще некоторое время по долгу службы должен оставаться в расположении своей части. Но я смогу позвонить Вам. Ваш телефон мне дал без Вашего разрешения Игорь, Вы уж не сердитось на него за это. А также за то, что он привел меня. Ему просто было некуда девать меня в мой последний вечер в Москве… В конце концов, это может стать моим единственным звонком… Если, как говорится, поезд ушел… или вообще по этой дороге поезда не ходят, я Вас не буду беспокоить ни звонками, ни письмами.
Надеюсь, что к тому времени Вы уже прочтете все, что я Вам написал, а я буду уверен, что вы получили посылки, так как мне уже вернется уведомление о вручении…
Я буду звонить из нашей тъмутаракани, связь, как обычно, будет плохая, я буду вынужден разговаривать под прицельными взглядами телефонистки и целой очереди ждущих своего звонка людей. Будет очень трудно говорить о чем-то важном, главном, да мне и не нужно от Вас много слов. Вы мне скажите — да или нет? Все остальное не имеет значения. Если Вы скажете да, то у нас еще будет время посмотреть друг другу в глаза. Я смогу вырваться в Москву суток через двадцать пять. Если нет, то причины отказа мне лучше не знать. Значит, ДА или НЕТ. Эти два слова я отличу при самой плохой связи…»
P. S. «Мне очень понравилось, как Вы называли меня в ту ночь, хотя до сих пор не могу понять, как Вам пришло это в голову при моей лысине. Будет очень грустно, если я никогда больше этого не услышу».
Я считаю, что это Бог не допустил никакого двадцать девятого. Какое счастье! Я слышала, что люди, попадая в беду, начинают верить в Бога. Я же поверила в Него, когда стала счастливой.
Не было у меня двадцать девятого, а был только единственный…