Чтение онлайн

Я поднялась с колен и заорала как резаная. Ответом мне было только мое эхо и мерный шум ветра в сосновых вершинах.

Главная беда была в том, что я совершенно не представляла, куда идти. Небо уже час назад заволокло плотными непроницаемыми облаками, так что ориентироваться по солнцу было невозможно. И потом я столько раз перевернулась на триста шестьдесят градусов вокруг собственной оси, по ка резала бедные лисички, что лучше сбиться с правильного пути не смог бы даже сам Иван Сусанин…

Надо сказать, что я почему-то не испугалась. Недаром же нас на бесконечных пионерско-туристских сборах обучали походной премудрости. Я вспомнила, что с северной стороны крона у деревьев гуще, а мох на стволах растет с южной стороны. Что муравейник с южной стороны имеет более пологий спуск, чем с северной.

Потом я припомнила, в какой глаз светило солнце, когда мы входили в лес, а это было утром, около десяти часов, и определила, что мы шли в северо-западном направлении. Значит, для того чтобы попасть домой, в поселок, нужно двигаться в противоположном, юго-восточном направлении. На том и порешила. Подобрала с земли поувесистее палку для самообороны и направилась, как мне казалось, домой.

Ерунда, думала я, в Подмосковье не бывает дремучих лесов. Нужно только не крутиться на одном месте, а придерживаться одного направления, и все равно куда-нибудь выйдешь. И я пошла прямо по заданному маршруту, сверяя его со мхом на соснах и на елях и по муравейникам.

Сосновый бор постепенно перешел в смешанный лес с густым подлеском, в котором трава стояла по пояс. Потом я попала на какие-то вырубки в густой малинник, на котором еще кое-где виднелись перезрелые, почти черные ягоды. Это было очень кстати, потому что мне очень хотелось пить. Я слишком много кричала, и у меня совершенно пересохло во рту.

Вырубки меня порадовали и огорчили одновременно. С одной стороны, они безусловно свидетельствовали о человеческой жизнедеятельности, но с другой стороны, мы с ребятами никаких вырубок не проходили, и это меня настораживало. Хорошо, что это не болото, утешала я сама себя. Болот я боялась панически. Мне всегда казалось, что при моем весе я провалюсь в трясину с первого же шага…

Я уже давно не кричала, рассудив, что ребята напуганы сейчас больше моего и орут беспрерывно в три глотки, если, конечно, в свою очередь, не потерялись. Так что лучше уж слушать их, решила я. А когда кричишь сама, то можно не услышать чужой далекий голос.

Утоляя жажду сладчайшими ягодами, я вдруг сообразила, что если люди рубили здесь лес, то значит, они его и вы возили отсюда. Значит, должна быть дорога. Пусть старая, заросшая, но все равно ее будет заметно. Я залезла на самый высокий пенек и огляделась. Так и есть. Недалеко от себя я обнаружила дорогу, идущую в том направлении, куда я и двигалась. Вернее, это был намек на дорогу. Когда-то разбитые тракторами колеи густо заросли травой и малинником, но были отчетливо видны.

Я рванулась к дороге, и тут посыпал мелкий густой дождик. Трава мгновенно намокла, и вместе с ней вымокла по пояс и я.

На случай дождя мне был выдан кусок старой клеенки в синюю клеточку. Я вынула его из-под грибов и накинула на голову и плечи, как темно-вишневую шаль из одноименного романса. Видок у меня был тот еще.

Через некоторое время старая заброшенная дорога влилась в действующую, накатанную грунтовую дорогу, блестевшую бесконечными лужами. Я прибавила шагу, и тут за моей спиной раздался характерный конский топот.

Я оглянулась. Прямо на меня несся огромный вороной конь с белой продолговатой звездой на лбу. На коне сидел какой-то оборванец. На нем была застиранная кепочка-восьмиклинка, хлопчатобумажная гимнастерка, такие же треники, как и на мне, и рваные китайские кеды.

Я бросила на землю корзину и палку и замахала одной рукой, так как второй придерживала клеенку на груди.

— Товарищ, товарищ, — завопила я с такой силой, что конь захрапел и шарахнулся в сторону. — Я заблудилась, товарищ! Как мне попасть в Алабино?

Ездок остановил коня, с виноватой улыбкой посмотрел на меня и ничего не ответил.

Что он — глухой, что ли, растерянно подумала я и по вторила, стараясь говорить медленнее и выразительнее артикулируя:

— Товарищ, я отстала от своих друзей и заблудилась. Мне нужно в Алабино. Я правильно иду?

Он молчал. На лице его отразилась мука.

Я решила упростить свой вопрос и спросила преувеличенно жестикулируя.

— Алабино туда? — И ткнула пальцем вперед.

Он печально помахал головой и показал пальцем в обратном направлении.

Я ему не поверила и переспросила, выговаривая по слогам:

— Ала-би-но. Туда?

Он снова покачал головой.

— Туда? — спросила я, показывая в противоположную сторону.

Он радостно закивал.

— Сколько ки-ло-метров? — заторопилась я, боясь потерять установившийся контакт. — Один? Два? Три? Четыре? Пять? — спрашивала я выставляя пальцы.

Он печально качал головой мне в ответ.

— Вот болван! — пробурчала я про себя на всякий случай по-французски. — Он не только нем, но еще и глуп… Сколько же мне идти до этого чертова поселка? А-ла-би но, — прокричала я по-русски, изобразила пальцами ходьбу. — Ки-ло-мет-ров сколько? — И снова начала выставлять пальцы.

В его глазах загорелись озорные огоньки и он, обреченно вздохнув, ответил мне на чистейшем французском языке:

— Увы, мадам, вы действительно здорово заблудились. Боюсь, что отсюда до Алабино больше десяти километров. Вы сделали слишком большой крюк. Полагаю, что вам будет лучше сесть сзади меня на лошадь, иначе вы доберетесь туда только к вечеру… И я очень рассчитываю на вашу скромность. Никто не должен знать о нашей встрече.

Жалкая, потертая клеенка выскользнула у меня из рук и бесшумно съехала на дорогу. На какое-то время я потеряла дар речи.

Он оказался принцем. Не сказочным, а самым настоящим. Очень тренированным, стройным, кареглазым. Любил лошадей. У себя на родине, в своем королевстве держал конюшню и играл в поло. Был капитаном команды и старостой клуба. Еще он любил хорошие спортивные машины и в свое время выступал как профессиональный гонщик. Зато собственной яхтой он пользовался нечасто. Не любил морских путешествий. На прогулочной яхте ему не хватало скорости.

Общались мы с ним на французском языке, и он утверждал, что я знаю этот язык лучше, чем он. Но, по-моему, это была любезность с его стороны. Он был красив грубоватой мужской красотой. Его лицо было резкой, совсем не аристократической лепки. На мой взгляд, его черты были скорее не вылеплены, а вырублены из какого-то очень твердого и грубого камня, может быть, даже из гранита.

Знаете, такие высокие, крепкие скулы, эти продольные складки на впалых щеках, крупные, богатые усы, похожие на те, которые много лет спустя начал носить Никита Михалков, и тяжеловатый подбородок с глубокой круглой ямочкой, которая меня сводила с ума… Но порода в нем была видна невооруженным глазом. Она проступала в манере держать голову, смотреть, говорить. В уверенном, спокойном и доброжелательном голосе, в каждом сдержанном и отточенном жесте.