Прекрасный человек
Шрифт:
Вынув из кармана пятидесятирублевую ассигнацию, будто нарочно заготовленную им для этого случая, Владимир Матвеич положил ее на стол.
Голова Матвея Егорыча опустилась на подушку, и, верно, он почувствовал в эту минуту какую-нибудь боль, потому что лицо его болезненно сморщилось.
– Прости меня, Володя, - сказал он едва слышно, - я боюсь, не обременяю ли я тебя нашими нуждами, - и он закрыл глаза, будто засыпая.
Владимир Матвеич осторожно, потихоньку хотел выйти из комнаты, но едва он приподнялся, как старик вздрогнул и открыл глаза.
– Куда ты, Володя?
– спросил он.
– Я думал, что вы заснули, батюшка.
– Нет, я так только начинал забываться. Тебе, может быть, пора куда-нибудь… поезжай с богом… Навести меня еще…
Владимир Матвеич взял шляпу и хотел подойти к руке отца; но старик, заметив его движение, отдернул руку и, приподнимаясь с подушки, обнял сына костлявою, морщинистою рукою и снова пристально посмотрел на него мутными, болезненными глазами, как бы непреодолимо желая на лице его прочитать тайну его сердца.
– Любишь ли ты меня?
– Как же мне не любить вас, батюшка?
– Ну, хорошо… Прощай же, Володя, прощай. Меня в самом деле что-то в сон начинает клонить…
Маша, сидевшая в соседней комнате, почти от слова до слова слышала весь этот разговор. Когда Владимир Матвеич вышел из отцовского кабинета, она пошла к нему навстречу.
– Послушай, - сказала она брату решительным и твердым голосом, - вот уж более недели матушка не знает, что делать, она кое-как еще перебивается; но к ней беспрестанно приходят за деньгами, - нельзя же все забирать в долг. Она очень страдает, она может занемочь, а лекарства не отпустят в долг; ты видел, в каком состоянии батюшка… Ты должен помочь им.
Владимир Матвеич перебирал шляпу в руках.
– Сестрица, все, что мог, я сделал - и сейчас отдал батюшке почти последние пятьдесят рублей, - кроме того, в разное время я передавал ему очень много денег.
– Этих пятидесяти рублей мало, - продолжала она так же твердо и решительно, - надобно же им чем-нибудь жить. Ты должен дать ему по крайней мере столько, сколько он просит у тебя.
– Ах, сестрица! ты, право, не знаешь, что говоришь; ведь деньги, милая, нельзя делать: откуда же мне их взять?
– Как? разве у тебя денег нет?
– спросила она, - ты живешь так богато… у тебя в доме такая дорогая мебель, такие прекрасные вещи…
– С чего ты это взяла, что я живу богато?
– перебил ее Владимир Матвеич, будто немного испугавшись.
– Мебель! ведь надобно же иметь мебель, чтоб сидеть на чем-нибудь. Я приобретаю деньги своими трудами, со стороны получаю немного; мне каждая копейка делает счет.
– Ну, так если у тебя нет денег, ты, верно, продашь какую-нибудь из твоих вещей и пришлешь батюшке столько, сколько он просил у тебя?
Владимир Матвеич с выражением величайшего удивления посмотрел на сестру.
– Продавать вещи! Как это тебе пришло в голову?
– Отчего же?
– спросила она, посмотрев на брата с таким же удивлением, с каким он смотрел на нее, - чтоб избавить от горя умирающего отца, который так любит тебя, разве ты не решился бы отдать последнее?
Владимир Матвеич в волнении прошелся по комнате.
– А кто виноват, что они дошли до такой нужды?
– говорил он, будто с самим собою.
– Вольно было матушке так много издерживать на свои наряды; надобно жить по состоянию.
– Что говорить о том, чего нельзя поправить! И чем же виноват батюшка? Зачем он должен страдать теперь? Я предчувствую, что он не проживет долго; по крайней мере, мы будем стараться, чтобы последние дни свои он провел спокойно и не нуждался.
– Ей-богу, у меня нет денег, сестрица! я душевно бы рад…
Маша опустила голову на грудь. С минуту она пробыла в таком положении, потом, не произнося ни слова, посмотрела на брата умоляющими глазами, полными слез, и вдруг упала перед ним на колени…
– Сестрица, сестрица!.. Помилуйте, что это вы… - Владимир Матвеич бросился поднимать ее; но она тотчас сама встала, подавив в себе внутреннюю боль, и вытерла слезы.
– Я хотел давно сказать тебе, сестрица, - говорил ей Владимир Матвеич с расстановкою и замешательством, - я не знаю только, как ты это примешь, - может быть, тебе покажется несколько странно… ты можешь и батюшку и матушку избавить от затруднительных обстоятельств…
– Каким образом?
– спросила она с живостью.
– Вот видишь ли, есть один человек - ты его несколько раз видела у меня, - он говорил мне, что сочтет за честь, если ты согласишься выйти за него замуж, а он человек очень богатый.
– Кто это?
– спросила Маша, горько и насмешливо улыбнувшись.
– Шнейд. Ты, может быть, заметила его у меня: небольшого роста, с таким густым румянцем на щеках… Он, правда, не важного чина, еще только титулярный советник, но живет разными благородными оборотами и этим скопил себе значительный капитал; в семейной жизни он должен быть человек очень хороший.
Если ты решишься выйти за него, то будешь в состоянии обеспечить по смерть и батюшку и матушку.
Бледное лицо Маши вспыхнуло.
– Может быть, я не стою твоего участия, но, верно, не заслуживаю и твоих оскорблений, - сказала она брату и, не дождавшись его возражений, вышла в другую комнату, упала на диван и рыдая могла только проговорить: "Несчастный батюшка, несчастный!"
Владимир Матвеич, возвращаясь домой, рассуждал сам с собою.
– Добрая, а престранная девушка!.. Другая на ее месте еще бы была благодарна мне за мое предложение. Пренебрегать денежным человеком!.. Она, видно, не знает, что на нищих невест в наше время не слишком обращают внимания… Ведь засидится же в девках!
Матвей Егорыч после свидания с сыном не заснул ни на одну минуту, хоть и сказал, будто хочет спать. Он долго сидел на постели, сложа руки на коленях и однообразно качая головою.
"Неужели, - думал он, - неужели ему жаль помочь старому, больному отцу?
Володя! Володя! Но, может быть, у него точно нет денег? Он так сухо отвечал на мои ласки; но, может быть, мне это показалось?.. Нет, когда я ласкаю Машу, то мне всегда легко; мне представляется, что и она чувствует точно то же, что я чувствую в эти минуты. Ему грех было бы не любить меня… Надо взять в расчет, что сын, который отказывает в помощи бедному отцу, - дурной сын; но разве