Чтение онлайн

— Мне все труднее говорить. Ты, я вижу, потомок Певца Пророка. У меня есть грешное желание. Спой мне его песню о любви, а затем помоги мне уйти.

И Урс, чувствуя. как умирает его едва родившаяся любовь, неожиданно для себя запел другую песню предка.

Песня солдата

Война дорогами идет, и мы за ней шагаем.

Она нас кормит и ведет, а мы ей помогаем.

Воитель думает за нас, десятник направляет,

А если что не так пойдет, солдат не отвечает.

Когда пришел в деревню к нам вербовщик с кошелем,

Не думал ни минуты я, решил тотчас наняться.

Я бросил с легкою душой свой труд и жалкий дом,

Семье и девушке сказал: "Счастливо оставаться!"

Над полем веет славы стяг,

Для тех, кто доберется,

Но каждый твой неверный шаг

Могилой обернется.

Вино пред битвой браво пьем, что смелость навевает,

А после битвы брать пойдем, что враг нам оставляет.

Девица, зря осталась здесь, теперь нам девкой стала,

А ты, мужик, сочти за честь, что жизнь не убежала.

Награбив целый тюк добра, его мы вмиг пропьём,

Помянем тех, кто в битве пал, и сразу позабудем,

Остаток огненной воды мы в глотки шлюх вольём,

И все равно теперь для нас, что завтра сулят судьбы.

Над полем веет славы стяг,

Для тех, кто доберется,

Но каждый твой неверный шаг

Могилой обернется.

Проклятье навлекли на нас жестокость, блуд и наглость,

И в ад сойдем в недобрый час, всем демонам на радость.

Отец и мать забыли нас, никто не вспоминает,

Та, что невестою была, давно уж проклинает.

Живем до смерти, а она за каждым ждет углом,

В вине не радость мы найдем, а краткое забвенье,

И место, где твой труп лежит, теперь твой вечный дом,

Откуда улетит душа на страшное мученье.

Позора, а не славы, стяг

Над полем боя вьется.

В солдаты самый первый шаг

Проклятьем обернется.

Из уст девушки с трудом вырвались слова:

— Из… тебя… обман… стал… выходить.

Урс нежно сказал:

— А вот теперь я твое желание исполню. Молись за меня.

Потерянная любимая.

Среди толпы людей тебя лишь замечаю,

Улыбкою твоей я в один миг пленен,

Прости меня, любовь, я имени не знаю,

А если б даже знал, что было бы мне в нем?

Еще раз глянь в глаза, любовь моя нежданная,

Теперь и навсегда ты самая желанная,

Не думал, не гадал, что можно так попасться:

Не мыслю без тебя я хоть на миг остаться.

На празднике теперь один совсем в толпе я,

Смотрю лишь на тебя, и вижу лишь одну.

Приблизиться к тебе я, жалкий трус, не смею,

А от красы твоей теперь уж не очнусь.

Еще раз глянь в глаза, любовь моя нежданная,

Теперь и навсегда ты самая желанная,

Не думал, не гадал, что можно так попасться:

Не мыслю без тебя я хоть на миг остаться.

И вдруг исчезла ты, внезапно, как явилась,

На миг глаза отвел… Ты где, моя звезда?

И вечной грусти дар Судьбой мне дан, как милость,

Тебя я не нашел, но память навсегда.

Всегда в моих глазах, любовь моя нежданная,

Осталась вечно в снах ты, самая желанная,

Не думал, не гадал, что можно так попасться:

Тебя навек терять, с тобой навек остаться.

Девушка улыбнулась из последних сил, закрыла глаза, и Урс даровал ей легкую смерть по ее просьбе.

Только теперь он заметил, что рядом с ним стоят Ворон, Неясыть и еще несколько главарей восставших. Некоторые из них пытались посмеяться над Быком, но Ворон тяжело вздохнул и назначил его комендантом города:

— Ты лишних жестокостей не допустишь.

А Урса такое признание его способностей и заслуг совсем не радовало…

Уничтожить город оказалось не таким уж простым делом. Дома были в основном каменными и построены весьма основательно. Урсу приходилось туго. Но еще два события вновь заставили его поверить в Желтое дело.

Один из художников смотрел какими-то остекленевшими глазами. Приглядевшись к нему, Ворон подозвал Неясытя и оба они произнесли:

— Дурь!

В этом мире наркотики были объявлены абсолютно вне закона и Монастырями, и Единобожниками, поскольку они необратимо разрушают душу. Но Проклятые относились к ним терпимо (а поскольку все старались не вмешиваться в дела Проклятых Ненасильников, они бытовали в их поселениях и кварталах). Через Древних дурь порою попадала в среду знати и богемы. В таком случае безжалостно уничтожались все причастные к ее потреблению, хранению и продаже.

Сейчас художник мог надеяться лишь на пытки. Даже сквозь дурь он понял, что с ним теперь будут делать и, заскулив, пообещал в обмен на помилование выдать всех, кто причастен. Когда он назвал шестого из художников и художниц, четвертую аристократку и третью из гетер, лицо Неясытя скривилось, и он сказал довольно громко:

— Всех под корень! Знал, что гнилой город, но не знал, что настолько! И чую, еще что-то здесь найдем!

Всех художников и аристократов рассадили на колья, чуть позже то же сделали с их женщинами и с гетерами. Их слуг и рабов, на которых они указали, водрузили туда же, а доносчиков оглушили, чтобы смягчить им пару часов мучений. После этого насадили на кол и отошедшего от наркотического опьянения художника, объявив ему, что его приговор, как и обещано, смягчен: он заслуживал распятия, а заодно его оглушат сначала.

А тем временем в трех мастерских города нашли другие страшные вещи: порох, заготовки для пушек и компоненты греческого огня в большом количестве. Огнестрельное оружие было строжайше запрещено, и вообще, взрывы не допускались даже в "мирных" целях. На колья отправились мастера этих мастерских, их семьи и их подмастерья.

Урсу было жутко: впервые восставшие совершали такие страшные казни. Раньше лишь порою толпа расправлялась с кем-то из особенно ненавистных чиновников или стражников, а восставшие были почти ни при чем. Но, призадумавшись, он решил, что и здесь все правильно: заразу нужно сразу выжигать каленым железом. Ум ему вроде бы говорил это, а перед глазами все равно стояла погибшая девушка…

Порох и греческий огонь решили использовать для окончательного разрушения проклятого города. Уголовных типов, стражников, дворян, купцов, членов двух провинившихся цехов: оружейников и алхимиков — вместе с членами их семей заковали в цепи и объявили, что они навечно стали позорными рабами. Детей их разрешили брать крестьянам из соседних деревень и оставшимся горожанам, а неусыновленные должны были разделить участь родителей.

Остальным сказали, что после того, как они помогут снести город с лица земли, они вольны уходить в любую из освобожденных деревень.