Чтение онлайн

– Ну ладно, - сказал лейтенант.
– Это оставим. Перейдем к другому. Скажи мне, как ты очутился в деревне Красное?

– Как очутился?

– Нуда.

– В деревне Красное?

– Ну да, да, - повторил лейтенант несколько раздраженно.
– Как ты очутился в деревне Красное?

– А то ты не знаешь.

– Чонкин!
– Лейтенант стукнул по столу кулаком.

– А чо Чонкин, чо Чонкин, - стал сердиться подследственный.
– Будто ты сам не знаешь, как солдат очучивается где-либо. Старшина послал.

– Какой старшина?

– Ха, какой.
– Чонкин развел руками и опять посмотрел на печку, на Сталина, на девочку, как бы призывая их в свидетели непроходимой тупости лейтенанта. Не знает, какой еще может быть старшина.

– Ну этот же, - сказал он.
– Ну как его... Ну Песков же.

– Значит, старшина Песков?
– переспросил лейтенант, записывая. Проверим. А может, не было никакого старшины, а, Чонкин?
– Филиппов хитро посмотрел на Чон-кина и подмигнул.
– Может, ты сам сбежал? Может, ты так решил, пусть, мол, Родину защищают всякие дураки, а я умный, я лучше с бабой где-нибудь полежу. Может так было дело?

– Нет, - хмуро ответил Чонкин.
– Не так.

– А с какой же ты тогда целью поселился у Беляшовой9

– У Беляшовой?

– Да, да, у Беляшовой. С какой целью ты у нее поселился?

– Так ведь с целью, чтоб жить с Нюркой, - объяснил Чонкин правдиво.

Лейтенант встал и ногой отодвинул стул к стене. Он не был доволен результатами допроса, который принимал дурацкое направление. Лейтенант нервничал. Он только утром вернулся из области, где подполковник Лужин всю ночь вынимал из него душу, въедливо выспрашивая все подробности и детали того случая, когда оперативный отряд под руководством Филиппова в полном составе был захвачен одним плохо вооруженным красноармейцем.

– Чудовищная история, - сказал Лужин.
– Нет, я этого понять не могу. Тут что-то не то. Что-то ты от меня скрываешь. Может быть, ты сделал это намеренно, а?

– Зачем?
– спросил Филиппов.

– Если бы я знал зачем, - вздохнул Лужин, - я бы тебя расстрелял. Я этого не делаю только потому, что не хочу привлекать к данному делу внимание. Да. Потому что с меня тогда тоже спросят. Так что пока иди, но помни: я могу передумать.

– А как же быть с Чонкиным?
– спросил лейтенант.

– С Чонкиным?
– переспросил Лужин.
– Как быть? Оформить как дезертира и - в трибунал. Дело не раздувать, никого не втягивать. Но чтобы я фамилию Чонкина никогда больше не слышал, нет.

Филиппов вернулся в Долгов на рассвете невыспавшийся и злой. Ему хотелось действительно с этим Чонкиным закончить как можно скорее, а для этого получить от него нужные показания. Но Чонкин явно над ним издевался и валял дурака.

– Ну так что же, - сказал лейтенант, приближаясь к Чонкину, - все более или менее ясно. Неясно только одно, как вы, советский человек из простой крестьянской семьи, докатились до того, что теперь сидите в тюрьме, как это понимать, а, Чонкин?

Чонкин пожал плечами и хотел сказать, что и сам он не понимает, как же это все действительно получилось, но ничего не сказал, потому что вдруг увидел перед собой ствол направленного на него револьвера.

– Застрелю-у-у!
– завопил лейтенант.

Чонкин инстинктивно дернул головой и ударился затылком о стену.

В кабинете сразу стало вроде бы неуютно. От револьвера пахло ружейным маслом и смертью.

– Сейчас, сука, падло, выпущу в тебя всю обойму!
– зверел на глазах лейтенант.
– Да я тебя... в рот, и в нос, и в печенку...

Тут автор вынужден остановиться в полном бессилии. Боясь оскорбить нравственное чувство читателя, он и дальнейшую речь лейтенанта не может изобразить иначе, как точками, а отдельные печатные слова, которые случайно в ней попадались, приводить нет никакого резона, ибо, вырванные из контекста, они не передают ни глубины, ни даже смысла употребленных в данном случае выражений.

Сидя на табуретке, Чонкин пытался уклониться от револьвера. Он откидывал голову и стукался затылком о стену. Дырка ствола плавала перед глазами, двоилась, троилась и вызывала в переносице ощущение невыносимого зуда. Чонкин морщился. Верхняя губа его при этом непроизвольно задиралась и ползла к носу, обнажая редкие зубы, никогда не знавшие щетки.

Красное от возбуждения лицо лейтенанта то заслоняло, то открывало портрет Сталина с девочкой на руках. Сталин улыбался девочке и одним глазом сочувственно косил на Чонкина, как бы говоря ему: "Ты же видишь, что он психически ненормальный, ты уж лучше не серди его, не запирайся, а скажи сразу все как есть".

Чонкин вовсе даже не запирался, но от страху у него залипал язык и не мог вытолкнуть наружу ни единого слова. Лейтенант же воспринимал молчание подследственного как неслыханное наглое упорство. И был бы хоть человек, а то так, недотепа какой-то, с которым, если б не обстоятельства, можно делать все что хочешь, можно посадить, можно расстрелять, а можно и просто выпустить в лес на свободу, и пусть живет себе на дереве, как обезьяна.

– Встать! Сесть!
– закричал Филиппов.
– Встать! Сесть! Встать! Сесть!

Чонкин встал, сел, встал, сел, встал, сел - дело привычное.

– Будешь говорить? Чонкин молчал.

– Руки вверх! Лицом к стенке! Ты чувствуешь, падло, сука, чем это пахнет?

Стволом револьвера он почесал Чонкину затылок а коленом уперся в зад.

Чонкин чувствовал, чем это пахнет, ему было ужасно неприятно. Он уткнулся носом в стену. Хотелось влипнуть в стену и просочиться через нее, но он молчал.

Открылась дверь. Чонкин краем глаза увидел - вошла секретарша Капа. Нисколько не удивившись происходящему, Капа отозвала лейтенанта в угол и стала шептать что-то, но, что именно, Чонкин не разобрал. Он разобрал только, как лейтенант спросил: "А что ей нужно?", но ответа Капы не слышал.

– Ну вот, - громко и недовольно сказал Филиппов.
– Не дают работать. Ходят, ходят, ходят тут всякие

Как любой уважающий себя человек лейтенант был уверен, что он один занят стоящим делом, а остальные только и думают, как бы самим ничего не делать и других оторвать от работы

– Опусти руки!
– приказал он Чонкину - И не поворачивайся. Так и стой лицом к стене, пока я не вернусь.

С этими словами он вышел

Через промежуток времени, который можно считать ничтожным, лейтенант Филиппов появился на крыльце Учреждения и увидел Нюру, стоящую под деревом, на котором сидела ворона. Здесь между Нюрой и лейтенантом состоялся разговор, который длился недолго.

Вернувшись в свой кабинет, Филиппов застал Чонкина, как и оставил, стоящим лицом к стене. Но даже и по стриженому затылку подследственного было видно, что за время отсутствия лейтенанта он о многом успел передумать.