Чтение онлайн

– Мало ли, кто с кем жил, - заметил лейтенант философски.
– У нас в деревне один с козой жил. Документ какой есть, что вы вместе жили?

Нюра не ответила. Раскручивая в руке сумку то в одну сторону, то в другую, она исподлобья смотрела на лейтенанта.

– Значит, нет документа?
– допытывался лейтенант.
– Ну вот, я так и думал. Значит, вы ему посторонняя. А посторонним справки не выдаются. Ясно?
– Он выплюнул погасшую папиросу и посмотрел на Нюру.

– Да как же...
– начала было Нюра.

– А вот так же!
– лейтенант вдруг озверел и, сбежав с крыльца, приблизился к Нюре.
– Вот так же!
– закричал он ей в лицо.
– Нет никакого Чонкина. Нет, не было и не будет. А ты тут лучше не ходи и не путайся под ногами а то и тебя возьмем как соучастницу.

– Так ведь я...
– сказала Нюра и заплакала.

– И плакать нечего, - сбавил тон Филиппов.
– Тебе никто ничего плохого не делает. Мы тебя потому и не берем, что ты к нему никакого отношения не имеешь, потому что посторонняя. И запомни это как следует: по-сто-ронняя.

С этими словами он повернулся, взбежал на крыльцо и скрылся за дверью.

7

Перед столом председателя Голубева стоял инструктор райкома Чмыхалов, высокий худой мужчина с красным, вероятно от пьянства, носом на длинном унылом лице. Он стоял в надетом поверх телогрейки длинном брезентовом плаще с откинутым капюшоном, а в руках держал плетку-трехвостку, которой постукивал по голенищу резинового сапога.

За окном, привязанная к крыльцу, понуро мокла на осеннем дожде гнедая лошадь Чмыхалова.

В конторе было жарко натоплено. Чмыхалов потел, утирался рукавом, шмыгал носом и в который раз спрашивал председателя, почему в колхозе не производится уборка хлеба.

– Посмотри в окно, увидишь, - отвечал председатель.

– А мне в окно смотреть нечего, - скучно гундосил Чмыхалов.
– Я смотрю в партийные указания.

– Во, - сказал председатель и покрутил у виска пальцем.
– Указания, указания... Укажи дождю, чтобы он перестал. Вы там, в райкоме, сидите и не знаю чем думаете. Уперлись в свои указания, как бараны.

– Как кто?
– переспросил быстро Чмыхалов.

– Как овечки, - смягчил свое определение Голубев.

– Сразу, значит, пошел на попятную.
– Чмыхалов преобразился, и глаза его заблестели.
– Выходит, значит, по-твоему, в райкоме сидят бараны?

– Ты мне политику не шей, - сказал председатель, поднимаясь.
– Я тебе говорю: дождь идет, а в дождь убирают только дураки и вредители.

– Ну и договорился!
– развел руками Чмыхалов.
– Значит, в райкоме сидят бараны, дураки и вредители. И значит, вся наша партия...

Договорить он не успел. Голубев выскочил из-за стола, схватил Чмыхалова одной рукой за шкирку, другой за штаны и, согнув в три погибели, поволок к выходу.

Нюра Беляшова, появившись к тому времени у конторы, видела, как на мокром крыльце, несогласованно болтая ногами и руками, неожиданно возник Чмыхалов. Длинное его лицо было озарено разнообразными переживаниями. Нюра не успела удивиться и понять, в чем дело, когда Чмыхалов, взмахнув руками, как птица, оторвался от крыльца и полетел. Полы плаща раскинулись, а капюшон вздулся, как парашют. Полет был недолгим. Перелетев через все ступени, Чмыхалов коснулся земли, подпрыгнул и побежал, однако нижняя его часть не смогла догнать верхнюю, и он рухнул в грязь, вытянув вперед руки, словно ловил курицу.

Поднимался он медленно. Его руки, живот, колени и даже одна щека были в грязи. Размазав по щеке грязь кулаком с зажатой в нем плеткой, Чмыхалов подошел к покорно ожидавшей его лошади, отвязал ее и прыгающей ногой долго не мог попасть в стремя. Наконец это ему удалось, он взгромоздился в скользкое седло, повернул к Голубеву грязное и жалкое лицо и сказал чуть не плача:

– Ничего, я тебе еще покажу!
– Отъехал на несколько шагов, обернулся и крикнул смелее, хотя и визгливо: - Покажу! Покажу-у!
– и угрожающе поднял руку с плеткой. Лошадь с перепугу рванула. Чмыхалов повалился на спину и задрал ноги, но резким движением вернулся в нормальное положение и быстро стал удаляться. Председатель проводил его задумчивым взглядом и перевел глаза на Нюру.

– Ты ко мне?

– С почтой, - сказала Нюра.

– Заходи.

В кабинете председателя она выложила на его стол газеты, журнал "Крестьянка", "Блокнот агитатора", четыре письма, три открытки и один толстый пакет. Голубев схватил "Правду" и стал читать сводку Совинформбюро о положении на фронте, а когда поднял глаза, Нюра все еще стояла перед ним, переминаясь с ноги на ногу. В одной руке она держала сумку, другую с какой-то бумагой протягивала Голубеву.

– Что это?
– посмотрел на бумагу Голубев.

– Тимофеич, подпиши, а?

Счетовод Волков сидел в соседней комнате и одной рукой крутил цигарку, помогая себе плечом и подбородком. Из председательского кабинета доносился какой-то шум. Волков послюнил газетку и замер, прислушиваясь. Сначала он услышал голос председателя: "Ну ты даешь!", потом что-то сказала Нюра, потом опять председатель: "Не могу, и не проси, никак не могу. Да ты что, в тюрьму меня посадить хочешь?"

Отложив недокуренную цигарку, Волков заглянул к председателю. Он увидел заплаканное лицо Нюры, смущенное лицо Голубева и услышал его голос:

– Ты пойми, Нюра, я бы рад, но как же я могу? Я же председатель, я не могу подписывать такие бумаги.

Нюра всхлипывала, утираясь концом полушалка. Председатель увидел Волкова и поманил пальцем:

– Поди сюда. Ты посмотри, что она дает мне на подпись. Волков подошел к председателю, взял протянутую ему бумагу и медленно, вдумываясь в содержание, прочел:

СПРАВКА

Дана настоящая Беляшовой А. А. в том, что она действительно жила с военным служащим Чонкиным Иваном.

– Это ты сама писала?

– Сама.
– Нюра с надеждой глядела на Волкова.

– Это тебе в сельсовет надо идтить с этой справкой. А мы колхоз, мы таких справок не выдаем.

– Да и в сельсовете не подпишут, - сказал Голубев.

– Пожалуй, не подпишут, - подтвердил Волков, положив справку на стол.

– Ну как же не подпишут?
– сказала Нюра.
– Я ж не чего-нибудь... я ж с им по правде жила.

– По правде, по правде, никто ж не спорит, - сказал председатель. Но справку тебе никто не даст. А ты вот что, - Голубев поднялся и вышел из-за стола, - ты иди прямо в райком, к Ревкину прямо. И как в кабинет войдешь, так сумку на пол кидай и сама на пол кидайся, глаза вытараскивай и кричи...
– Голубев в самом деле вытаращил глаза, побагровел и вдруг, изображая, как должна вести себя Нюра, завизжал: "Я беременная!"