Чтение онлайн

Горбачев все время высказывается против многопартийной системы, настаивает на «руководящей роли КПСС». Многим это не нравится. Но, согласитесь, какая разница, что он говорит. Важно, что он делает. Никто не сделал столько, сколько Горбачев, для свободного обсуждения проблемы многопартийности. Никто так, как он, не потеснил КПСС с командных позиций.

В чем же его мотивы? Вот загадка.

И как было бы хорошо, если бы он мечтал войти в историю как величайший реформатор.

Разгадка придет нескоро. Если вообще придет. Возможно, мы что-то узнаем только после смерти героя. В этом случае предпочитаю ждать как можно дольше.

Первым, кажется, их показал Подниекс [3] . Мы увидели калеку. Ветерана. Инвалида. Мальчишку без ноги. Одного. Теперь нам показывают их помногу. Без ног, без рук. Невозможно смотреть без слез. Нам показывают и «цинки», и рыдающих матерей, и рыдающих вдов. И афганцы хмуро рассказывают в камеру, какая там была святая дружба, а здесь, на гражданке, всё не так, и много грязи, равнодушия, вранья…

И в газетах – афганцы, и по радио. Радиостанция «Юность» сделала передачу по песням афганцев. И воины Афганистана пели свои суровые, романтичные, мужественные песни. И кто-то из них спел про гусарские доблести, про эполеты и кивера, и сказал, что чувствует себя наследником и продолжателем Дениса Давыдова – тот тоже сражался и сочинял песни и тоже участвовал в партизанской войне.

Тоже? Кто ж так свихнул нам мозги?

Денис Давыдов – в том-то и дело – не воевал с партизанами. И никогда вернувшегося с войны в Германии не называли немцем, вернувшегося с Шипки – болгарином, с Азова – турком, из-под Казани – татарином: никогда, ни в каком веке, ни в какой войне.

Почему к нашим ребятам приклеилось чужое имя – «афганец»? Не потому ли, что – чужая война? И всегда были у нас солдаты – даже в Великой Отечественной. А эти – не иначе как воины. Воины-интернационалисты. Вот как гордо. Даже теперь, когда уже решаемся называть эту войну трагической ошибкой [4] , продолжаем внушать афганцам, что ошиблись большие начальники, а им, нашим мальчикам, нечего стыдиться. Но разве они стреляли только в душманов?

Мне они рассказывали другое. Рассказывали просто. Не гордясь собой. Но и не раскаиваясь. Пели мужественно: «В людей стреляет, как по мишеням, моя рука». Так что же, третья война – не моя вина?

Мы наших «афганцев» должны в кавычках писать. Потому что есть настоящие афганцы, без кавычек. Они тоже погибали там, в Афгане. И в сотни раз большим числом. И не только мужчины, но и старики, женщины, дети. И нам очень не хватает одного, пусть пятиминутного фильма о тех афганцах. И не про школу, где их учит шурави, и не про больницу, где их лечит шурави. А про их кровь и их смерть.

Планка подымается. Раскопаны ямы в Куропатах. Раскопают архивы НКВД. Рано или поздно нам всё придется сказать всем. А главное себе. Всё равно придется. Зачем же ждать, пока это сделает другой.

P.S. Слово «Катынь» было под запретом. На дворе еще стояла советская власть, а каждый номер «Московского комсомольца» нес в шапке имя хозяина: «Газета МГК и МК ВЛКСМ», причем «МК» означало Московский областной комитет Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи, а МГК – всё то же самое, но городское.

За десять лет через Афган прогнали, можно сказать, всю армию. И не только. Через Афган прошло несколько призывов. Они принесли домой фронтовое братство, жестокость к чуркам и ненависть к своим властям, которые погнали их в чужую страну неизвестно зачем. Да и в народе, состоящем из пап и мам этих мальчиков, их бабушек и подруг, война была непопулярна. Газеты о ней молчали, телевизор молчал, но цинки-то шли во все города СССР. И на всех кладбищах появились ряды могил с именами двадцатилетних.

В тот вечер в Доме кинематографистов нам показали документальный фильм «Дембель-91». У слова «документальный» оказался тяжелый криминальный смысл. В самый раз на несколько лет строгого режима.

«Дембель» снимали в двух местах нашей Родины. В парке культуры и в казарме. В столице нашей Родины, в ЦПКиО имени Горького. И в ордена Ленина Забайкальском военном округе.

В парке – праздник. Лихая морская пехота. Тельняшка в обтяжку, берет вертикально сидит на затылке (чудом? на заколках? – вечная загадка).

Немногие облапили подруг. Но в большинстве это мальчишник. Широкие груди, мощные бицепсы. Обученные, гордые, годные к строевой, гаранты победы. Все веселые, потные, все под газом. Их лучше не задевать, они только и ждут, чтоб на кого-нибудь обидеться. Из репродукторов льются бодрые песни.

Праздник снимали минут двадцать. Может, сорок.

Казарму снимали полтора года.

Будни – дело долгое.

За долгие месяцы личный состав привык к кинокамере. Перестал ее замечать. Перестал стесняться. И тогда камера увидела то, что некоторые маршалы считают вымыслом и клеветой, но от чего некоторые рядовые вешаются. Камера увидела «дедовщину» [5] .

– Упор лежа принять! Встать! Упор лежа принять! Встать! Упорлежапринять! Встать! Воздух! (Надо упасть ничком, головой влево – там, видимо, взорвалась атомная бомба, хотя всё это происходит в коридоре, где слева – сортир.) Встать! Вспышка справа! Встать! Упорлежапринять! Встать! Воздух!

Всё это делается стремительно, а продолжается бесконечно. Ночь. Все спят. «Дедушка» воспитывает салагу. Кому не спится в ночь глухую? Спит ли мама салаги? Наверное, нет. В Забайкалье – ночь. В Москве – вечер. Мама сидит перед телевизором, смотрит парламентские дебаты о правовом государстве, о необходимости защитить Советскую армию от желтой (теперь не говорят «антисоветской») прессы.

Исполнение священного долга перед Родиной начинается не с частного – начинается с государственного унижения. Новобранцев стригут наголо. Может, так и надо. Бог его знает. Может, нет другого средства от вшей. Но зачем так грубо? Зачем такая тупая, рвущая волосы машинка? Ручная, допотопная. Нигде в мире таких не осталось. Мы бережем, в музей не сдаем. Все лучшее – детям. Ладно, машинка – дрянь, но зачем процедура эта идет с насмешкой, с издевкой, с тычком, с пинком, с матерком? Верно, чтоб стал мужчиной. Другого ответа искал – не нашел.