Чтение онлайн

В кадре мелькнули проводы. Одна плачущая мать, другая… Родина-мать зовет, а родная мать плачет. Плачут ли французские, шведские, немецкие матери, провожая сыновей в армию? Интересно бы знать.

Новобранцы летят в самолете. «Высота десять тысяч метров. Температура за бортом минус 50 °C». Летят туда, где эта температура зимой спускается из стратосферы к людям.

Прилетели. При Николае I – Читинский острог. Теперь – ордена Ленина Забайк. воен. окр. С кем тут воевать? Соседей двое – выбор невелик [6] .

Но роте не до противника. Дизентерия то ли началась, то ли вот-вот начнется. Роте раздают газеты. Рота, спустив штаны, сидит орлом вдоль опушки. Каждый орел – над своей газетой. Названия упустил разглядеть, но вряд ли «Литературка» [7] . Звучит команда (здесь и далее мат опускаю):

– Пока последний не посрёт – рота будет сидеть!

У «последнего» глаза на лоб лезут от стараний. А как же? Ведь всю роту держит над газетами с дерьмом (вот уж впрямь желтая пресса, прости господи). А издевательства «последнему» гарантированы. Спасибо, если не побьют.

Здоровье – важно. Здоровье армии – очень важно. Анализы необходимы. Но почему на каждом шагу надо топтать мальчишек? Вероятно, многие впервые в жизни оправляются публично. Коллективно-ответственно. По знаменитой формуле: один за всех – все за одного!

Вам неприятно читать? Братья и сестры! Дорогие мои! Мы выдержали жизнь – ужели не выдержим кино?

Казарма – кривые окна. Сортир – кривая плитка. Серость. Убожество. Разруха. Солдаты и офицеры живут не замечая. В задачках по геометрии это называется «дано». Дано – и всё тут. А что «требуется доказать»?

Столовая во дворе. Столы, лавки, ложки, миски, колючая проволока… Стоп! Камера киношников уже привыкла к пейзажу ордена Ленина Забайкальскому: скользит по баракам, по колючке – не замечает. Камеру интересует «розлив» супа. Но мой взгляд напоролся на колючую проволоку, повис на ней.

Зачем, Господи? Кого от кого отгородили колючкой в ордена Лен. и т. д.? Столовую от барака? Я не против, но хотелось бы понять смысл. Пытаюсь вспомнить план Освенцима, пейзажи «Архипелага» – нет, вроде бы там только по периметру.

…Надо ли так далеко летать – в Читинский острог. Недавно гулял со своей собакой и с чужой француженкой по дворам Преображенки. Вдруг француженка ахнула, закричала: “La terreur! La terreur!” («Ужас! Ужас!») Гляжу – газончик огорожен колючей проволокой. Люди идут, детки играют – никто не видит. И я не замечал. Да, говорю, плохо, ржавая, ребенок поцарапается – столбняк подцепит. А француженка меня не поняла. Ее не ржавчина ужаснула, оказывается [8] .

Теперь думаю – всё к лучшему. Вырастут детки на Преображенке – легче перенесут Забайкальский острог.

Хватит ужасов. Давайте посмеемся. В 1981 году я поехал выступать в Киров. Вечером во Дворце Политпросвещения просвещал кировскую элиту насчет театра абсурда [9] . Черт меня дернул. «Для примера, – говорю, – вообразите: иду сегодня впервые в жизни по вашему городу, на всех витринах огромными буквами МЯСО МАСЛО МОЛОКО СЫРЫ КОЛБАСЫ, а ведь все знают, что ничего этого нет – одно пшено, но идут вятичи спокойно, кирпичом по издевательским надписям не шарахают; чем не театр абсурда?» Просыпаюсь ужасно рано от телефонного звонка: «Ваши лекции отменяются, быстренько сдайте номер, внизу машина, у шофера билет на самолет». Выслали из Вятки в полчаса. А куда? В Москву, где эти надписи тогда соответствовали. Спасибо, не в психушку.

Казарма. Вечер. Москвич-салага наговаривает звуковое письмо маме в Москву. Слова говорит хорошие, голос добрый, неторопливый. На трудности – парень крепкий – не жалуется. Жалуется немножко на тупость бамбуков, урюков. Тормозят урюки успехи роты. Мама посочувствует.

Поле. На поле танки. Хриплый монотонный радиоголос капитана:

– Пятый, вперед!.. Пятый, вперед!.. Пятый, вперед!.. (Мат опускаю.) Пятая машина, вперед!.. Пятый, вперед!!!

Но танки наши не быстры. Все боевые машины стоят. Вот, слава богу, одна случайно поехала. Кажется, совсем не пятая.

Казарма. Капитан в ярости, в бешенстве:

– Ты слышал мою команду?! Слышал?!

Перепуганный парень – будущий механик-водитель – бестолково таращится, мотает головой: «Не-а».

– Не-а, не-а! А ты эту ху-ню подключил?!!

Спасибо, не ударил. Только со злобой дернул капитан солдатика за какую-то тянущуюся от шлема штучку. Теперь парень запомнит, как она называется, и сам не забудет подключить, и другим про эту ху-ню объяснит.

Святая воинская присяга в Забайкалье. Чудовищные ошибки, немыслимые ударения, некоторые слова совершенно нельзя понять. Это не акцент. Это механически заученные звуки незнакомого языка. Это присягает урюк.

Слышишь и понимаешь: парень впервые в жизни говорит по-русски. (Опускаемые в этих заметках слова он, конечно, уже знает. Но ведь они не русские. Мат – это скорее международный код, передающий не столько информацию, сколько эмоцию.)

– Кыланюз ны пыщыдыт…

Это он клянется отдать жизнь за Отечество. Над ним можно поиздеваться. А можно – пожалеть.

Но стоит подумать не только об урюке, но и об армии.

Давайте спросим психологов: чувствует ли человек хоть какую-то ответственность – не говоря уж о священном долге – за клятву, произнесенную на чужом языке? Давайте спросим: не стал ли за месяцы унижений этот чужой язык – язык клятвы – языком врага? Давайте спросим урюков и бамбуков: как они называют нас на своем языке? (Я спрашивал – не сказали.)

Давайте подумаем: почему литовец, узбек, армянин должны на русском языке клясться отдать жизнь за Родину? Сколько стоит такая клятва? Думаете – ломаный грош? Нет – миллиарды.

Призыв провалился весной, провалился осенью и, если дело у нас обойдется без Пиночета, провалится и будущей весной. Кто тогда будет подключать ху-ню, чтоб услышать: «Пятый, вперед!»?

Христианин, поклявшийся на Библии (даже вынужденно – скажем, по требованию судьи), вероятно, ощущает долг. Но представьте: православного заставили клясться на Талмуде или Коране. Армия едина, и Бог един. Но захочет ли русский перекреститься на синагогу?