Презумпция виновности
Шрифт:
Я знал, какой день недели, потому что Мозгляк аккуратненько зачеркивал числа в рукописном календаре. Создавал хронику нашего похода. Непонятно только, на кой хрен она сдалась: в канцелярии Суда своих писарей хватает. А еще он вел дневник и прятал его в сейфе. Не сомневаюсь, что и про меня там есть много чего интересного. Хотел бы я заглянуть в эту тетрадочку хотя бы краешком глаза!
Утро выдалось прекрасное, и еще до полудня я понял: случится что-то плохое. Может быть, самое худшее.
Мы ехали мимо одичавших садов. Деревья цвели, наполняя потоки ветров своим свежим благоуханием. Кое-где еще блестели капли ночного дождя, словно жемчуг, забытый в спальне ночной красоткой. Тучи унеслись, и с умытых небес лился теплый искрящийся сок. (Хорошо сказал! Наверное, перед смертью на поэзию да на сантименты потянуло.)
Мозгляк вылез наверх, чтобы насладиться природой. Этот никогда своего не упустит. Он поздоровался со мной как ни в чем не бывало. И я понял: жизнь моя продлится не дольше этого чудесного дня… Мне в общем-то безразлично, каким будет «увольнение». Пуля в висок – самый быстрый и безболезненный вариант. Это могло бы утешить, если бы только я не знал о неизбежном воскрешении! В лучшем случае снесу себе кусок черепа и стану паралитиком. Так что придется найти убийцу помилосерднее, чем я сам. Но среди «каинов» искать бесполезно, а Мозгляку я для чего-то нужен, хоть и не понимаю, для чего именно.
– Жизнь коротка, и надо успеть взять от нее все! – поучал меня босс, развалившись на диване и самодовольно поглаживая брюхо. И щурил водянистые глазки, как сытый кот. Я сильно сомневался, что его жизнь действительно коротка.
У горизонта яблоневый цвет сливался в бледно-розовую пену, которая пузырилась поверх зеленого моря и скрывала изуродованную землю. Вблизи сады напоминали рваное и окровавленное платье невесты. Наш бронепоезд вспарывал неподвижное облако ароматов, разбивал хрустальный айсберг тишины, будто черный смрадный ледокол, и волочил за собою траурный шлейф дыма. Это было похоже на осквернение чистой душой и телом девственницы железным орудием насилия. Ритуал, старый, как вера…
Отчего-то я представил себе, как позади нас «кашляют» и «задыхаются» тысячи проклятых друидов, превращенных в зеленые застывшие тени. Искры вылетали из адской топки; копоть и сажа оседали на едва проснувшихся деревьях. Высокая труба изрыгала блевотину механического монстра. И еще неизвестно, что больше нравилось Мозгляку – сама окружающая хрупкая красота, застигнутая в растянувшийся момент крушения, или ощущение сатанинской власти и мощи: ведь тот, кто может уничтожить совершенство, почти подобен тому, кто его сотворил…
А потом сады поредели; лишь кое-где остались розовые острова, похожие на стаи околдованных фламинго. Вскоре и они распались на отдельные деревья – уродливые, скрюченные, вырождающиеся… Сад еще мог показаться издали красивым; отдельное дерево – никогда. Чертовски похоже на человечество!
Снова «Ти-Рекс» мчался по голой, выбритой ураганами степи, набирая максимальную скорость, пока позволяли рельеф и состояние рельсового пути. Я шарил биноклем по сторонам; удобных мест для засады в пределах видимости не наблюдалось – если только компы не научились закапываться в твердую, как крышка гроба, почву. А вот мина или подмытый откос – это уже по части Господа Бога. Нас привели сюда, чтобы мы сыграли в рулетку в его казино, не спрашивая согласия ни у кого, даже у Мозгляка. И ставки взлетели до потолка с тех пор, как мы сели на адский поезд.
Старая, добрая немецкая оптика! Благодаря ей я заметил Черного Ангела издали. Но это не означало, что я выиграл время, – все равно уже ничего нельзя было изменить.
И сразу накатила тошнота. Утонченный Мозгляк назвал бы это «плохим предчувствием». Наверное, мой желудок куда нежнее сердца!.. Солнце превратилось в глумливый глаз, висящий в фокусе голубого параболоида небес, – и отчаянно захотелось выбить его камнем или пулей, чтобы наступила тьма, которая сокроет мой позор. Ведь когда является Судейский Посол, унижения не миновать. Не важно, по чью душу; я давно перестал получать мелкое удовольствие, наблюдая, как из других людей начинает сочиться дерьмо – стоит лишь надавить посильнее…
Почти тотчас же зоркий Рюха, отбывающий вахту машиниста, начал тормозить.
– Что там такое? – лениво осведомился Мозгляк, которого сила инерции слегка побеспокоила и прижала брюхом к спинке диванчика. Мне пришлось вцепиться в ограждение. Гыдло, сидевшее на корточках возле пулемета, едва не вылетело с платформы.
– Черный Ангел.
Кажется, меня выдало совершенное безразличие, с которым удалось произнести эти два слова.
– А-а, давненько их не было… – Мозгляк зевнул и поморщился от скрежета колес – Рюха применил экстренное торможение, чтобы, не приведи Господи, не раздавить Посла. Все знают, что бывает за Покушение. На моей памяти никто, даже самые закоренелые маньяки, не решался на это. А психи внезапно становились нормальными, как только получали Вызов…
Вот и сейчас я не ощущал ничего похожего на спокойную готовность сражаться и умереть. Наоборот, меня охватила отвратительная слабость: ватные конечности, пустота в голове и горькая желчь во рту… Мне оставался еще год до конца срока: двенадцать месяцев – пятьдесят с лишним недель – триста шестьдесят дней и ночей с Жасмин… Я тщетно надеялся, что Судейская канцелярия тоже в курсе этой нехитрой арифметики…
Ангела уже можно было в подробностях разглядеть и без бинокля. Конечно, он был одет в черное и сидел на бледной кобыле. Она стояла между рельсами, спокойная, как Кладбищенская Кляча – призрак, являющийся незадолго до смерти кандидатам в покойники. Подозреваю, что она даже не дернулась бы, пока бронепоезд не врезался бы в нее на полном ходу…
Однако призраков я не боялся. Даже тех, которые блуждают в немытых трущобах моей памяти. Черный Ангел вывалился как раз оттуда – но во плоти! Я снова «узнал» его: и широкополую шляпу, и черный плащ, и длиннополый сюртук, и красную повязку нейрохилера на правой руке, и белые кисти художника-извращенца, и восковое лицо. Еще не различая мелких черт, я готов был поспорить, что за мутными, будто засиженными мухами стеклами очков можно увидеть два зеленых кошачьих глаза, и это казалось мне гораздо более противоестественным, чем розовые бельма альбиноса или голубые льдинки Белого Херувима.
В черной лоснящейся кобуре, висевшей на поясе у Ангела, покоился излучатель – оружие, внушавшее не меньший мистический трепет, чем какой-нибудь древний меч, обильно омытый в крови врагов. По правде говоря, даже больший…
Мозгляк ворчал себе под нос насчет «траханных бюрократов» и «непредвиденной задержки». Я поймал себя на том, что до сих пор не знаю, какой срок он отбывает, а главное – за какие преступления. Он всегда выглядел настолько уверенным в себе и в своем будущем, словно схлопотал пять тысяч лет за то, о чем и помыслить невозможно. Без надежды на амнистию. По приговору, не подлежащему пересмотру. Тогда и я на его месте, пожалуй, топтал бы Зону, поплевывая на все и на всех, – первые лет сто. Однако не сомневаюсь, что остальные четыре тысячи девятьсот превратились бы в кошмарную, чудовищную, невероятную, сверхдолгую пытку! И ведь с собой кончать бесполезно. Начнешь все сначала – да еще пару столетий припаяют за попытку «побега».
В общем, Мозгляку не позавидуешь – если, конечно, я не ошибся и он не приставлен к нам в качестве еще одного пыточного инструмента, эдаких интеллектуальных клещей для срамных мест. Самое срамное – это, конечно, мозги. Ну, в таком случае у нас еще все впереди!
Как видите, мои мыслишки-белочки забегали в своих колесиках, устроив бесполезное представление; и даже накормить бедных голодных «зверьков» мне было нечем. Я тупо стоял и ждал, вцепившись побелевшими пальцами в ржавое металлическое ограждение. В глубине души я уже знал, по чью душу явился Черный Ангел.