Чтение онлайн

– Не могу молчать!
– сказал я Синокроту и замолчал. Упорно замолчал, уставившись на море крестов.

Только что здесь, на моем кладбище, побывала игуменья Препедигна. Только что она привела меня сюда с паперти, по пути сообщив, что давно уже знает, где находится Синокрот.

– У меня, - сообщила Матушка, - все монастырские помещения наисовременнейшими прослушивающими устройствами оборудованы. Так что не оправдывайся, Василий, твой жидомасонский заговор раскрыт.

– Какой заговор?..

– Заговор с целью опорочить меня, Матушку Земли Огненной, в глазах мировой общественности. Лучше добром скажи, кем подослан...

– Да никем я не подослан, я сам пришел с Синокротом.

– Такие сами не приходят, - убежденно ответствовала Матушка, - таких враги подсылают. Впрочем, всем врагам откликнется их ауканье.

– В таком случае нам, наверное, лучше уйти, - произнес я, стараясь, чтобы в голосе моем прозвучал металл.

– А уж это мне решать, что лучше и кому!
– взвизгнула игуменья Препедигна.
– И потом, как у нас говорится, дальше едешь, тише будешь. Так что садись писать монастырскую летопись, а твой слабоумный дружок пусть займется транспарантами.

И она протянула Синокроту тексты, которые гласили: "Достойно встретим начало Великого поста", "Ударным трудом отметим Вознесение Господне" и "Матушка - наш рулевой!"

ГЛАВА XIX

О диагнозах и угрозах жизни (из записной книжки писателя, которую

украла у сестры Вулканиды сестра Портупея).

Знание и жизнь, хочу сказать я вам, вещи несовместимые. Знание, может, и хочет жить, а вот жизнь никакого знания не хочет. И только ты представишь себе, что достаточно хорошо знаешь людей, чтобы жить среди них, как жизнь покажет тебе кукиш. И с таким удовольствием она это сделает, что тебе останется покончить счеты со всяким знанием. Так что среди людей жить нельзя, не говоря уже об общении с ними. К чему приводит это общение? К судорогам приводит. К судорогам в коре головного мозга.

А врач-невропатолог уверяет, что в голове ничего нет, следовательно, и судорог быть не может. Нет, таким образом, у меня коры головного мозга, нет судорог, больной головы нет! А вот невропатолог, неискренний, как таракан, есть. Врач, порожденный такой жизнью. Или другой пример.

Подхожу я давеча к игуменье Препедигне, чтобы объясниться в очередной последний раз, а она отмахивается и говорит:

– Мне, - говорит, - некогда! Деньги, с таким трудом вырванные у добрых самаритян, приходится с утра до вечера считать. Вот уже кровавые мозоли на ладонях, а ты под ногами путаешься...

И сестра Добротолюбина тут же требует с меня плату за мой склеп.

– Нечего, - кричит, - кладбище даром занимать! Гони money, а иначе убью!..

И щекочет меня ножом.

– Оставь!
– умоляет ее сестра Вулканида, молитвенно складывая руки. Дай мне его на мушку взять. Пусть петляет зайцем между крестов, пока я прицеливаться буду!..

– Да ну вас!
– возмущается сестра Портупея.
– Лучше его раздеть и голой задницей в муравейник посадить!..

– Бросить в котел с кипящей водой!
– хрипит сестра Проформа.

– Кастрировать!
– перебивает ее сестра Иродиада.

– Снять скальп!..

Короче, возникла необходимость меня уничтожить, чтобы мокрого места не осталось. А разве мог я предполагать, какая жизнь меня ожидает?.. Разве такое знание было в моей голове?..

Да у меня уже не только в коре головного мозга, у меня в душе судороги! В той самой бессмертной душе, которая есть у каждого. Есть даже у того, кто ничего не знает о душевных муках.

ГЛАВА XX

Как началась священная война и как Матушка вселяла боевой дух в

военнослужащих ООН.

Жил я среди разных народов, и каждый из этих народов уверял меня в том, что он бедный.

– О чуваши, мой бедный народ, - слышал я.

– О китайцы, мой бедный народ, - слышал я.

– О армяне, мой бедный народ, - слышал я.

– О евреи, мой бедный народ, - слышал я.

– О индейцы, мой бедный народ, - слышал я.

– Гей, славяне, мой бедный народ, - слышал я.

– О арийцы, мой бедный народ, - слышал я.

– О лапландцы, мой бедный народ, - слышал я.

– О арабы, мой бедный народ, - слышал я.

– О шумеры, мой бедный народ, - слышал я.

Таким образом, все народы жаловались на свою бедность, а я их жалел. То один народ я жалел, то другой, потому что всех одновременно жалеть очень трудно. Тем более что жалость к одному народу забирает столько сил и здоровья, что на другой народ уже ничего не остается.

И решил я стать, в конце концов, бездомным космополитом, чтобы никого не жалеть, если всех сразу жалеть не получается. Стал я им или не стал, не мне судить, но каково было мое изумление, когда Матушка, выступая по монастырскому радио, заявила:

– О сестрицы, мой бедный народ!

Сделав такое заявление, Матушка трубно высморкалась и сообщила, что отдельно взятая страна объявила войну отдельно взятому монастырю.

– Она, эта страна, имела наглость, - ораторствовала Матушка, - послать ноту протеста в ООН с жалобами на нашу подрывную деятельность, которая якобы мешает мирному процессу. А так как членами организации так называемых наций являются враждебные нам державы, поскольку все до одной державы относятся к нам враждебно, то весь мир идет на нас неслыханной войной. Но мы как минировали подходы к монастырю, так и будем минировать, - это наше святое право, а что касается отпора агрессорам, то я уже разослала призывы о всеобщей мобилизации, и скоро сотни тысяч добровольцев прибудут в монастырь, чтобы сражаться на нашей стороне и под нашими хоругвями.

Затем выступил старец Нил.

– Дьявол - отец лжи, - сказал, шамкая, старец, - но и у нас есть кое-какое оружие...

Так началась священная война. Началась она с сигнальных огней на колокольне и с плаката "Матушка-мать зовет!", на котором игуменья Препедигна, грозно насупив брови, благословляла на ратный подвиг единоверцев.

И потянулись на сигнальные огни герои минувших войн, тени забытых предков и колдуны России, чтобы отстаивать дорогие им идеалы. И для всех Матушка находила оружие и нужные слова.

Между тем отдельно взятая страна пригласила корпус ООН для сохранения мира в регионе, и сотни "голубых касок", вооружившись биноклями, принялись осторожно наблюдать за монастырем.

ГЛАВА XXI

О жертвах священной войны и о том, чего нельзя есть православному

человеку.

Теперь мы с Синокротом не торчали на кладбище, а вращались в массе народа. Что касается массы, то она, как обычно, была темная, а что касается народа, то бедный народ был готов немедленно расправиться с другими бедными народами.