Чтение онлайн

Утром перед отъездом все сидели в опустевшей комнате, ожидая экипажи. Мистер Эйнсворт, одетый в дорожный костюм, взволнованно ходил по комнате, миссис Эйнсворт сидела утомленная и грустная, а Филипп в изящном новом костюме, видно, чувствовал себя неловко и выглядел далеко не таким свободным, как в своем простом старом наряде. Дея была тут же, она провела с отъезжающими весь последний день, и ее пригласили поехать на вокзал. Она сидела рядом с Филиппом бледная, но спокойная, время от времени бросала на друга взгляд, полный любви и грусти. Филипп казался ей совсем другим в непривычном новом костюме, она не чувствовала себя такой близкой ему, как раньше, и в обращении Деи с Филиппом появилась некая церемонность; на душе у нее было тяжело. Филиппу хотелось поскорее уехать, чтобы окончились последние часы нелегкого прощания. Он был бледен и возбужден.

Наконец подъехали экипажи, все с облегчением вздохнули и отправились на вокзал. Там были толстая Селина и Лилибель, приехавшие проводить и нетерпеливо ожидавшие их.

Доброе темное лицо Селины отражало возбуждение, глаза были красны. Лилибель в лучшем костюме, доставшемся от Филиппа, ухмылялся и вращал белками, поддерживая на голове большую картонную коробку.

Завидев Филиппа, Селина подбежала к нему и заключила в мощные объятия мальчика вместе с клеткой и «детьми» отца Жозефа.

– О, о! – рыдала она, – ты в самом деле уезжаешь! Ах, ах, дитя мое, будем надеяться, что мы с Деей дождемся твоего возвращения!

– Я скоро вернусь, Селина, – бодро ответил Филипп, освобождаясь из ее объятий и вытирая с лица ее слезы. – Я скоро возвращусь, не правда ли? – и он вопросительно взглянул на Эйнсвортов.

Те утвердительно кивнули.

– Мы вернемся к зиме, если все будет благополучно.

– А вот, дитя мое, – продолжала Селина, успокоенная обещанием, – тебе на дорогу пирожок, который может долго сохраняться. Кто знает, будут ли у тебя на новом месте пироги. А тут в мешочке цукаты.

– О, благодарю вас, Селина! – говорил Филипп, тронутый ее добрыми чувствами.

– Отдай все это носильщику, Лилибель, – приказала мальчику Селина. – Он положит коробку к вещам Филиппа. И вы, сэр, – обратилась она к мистеру Эйнсворту, – с супругой не откажитесь отведать моего пирога.

Мистер и миссис Эйнсворт поблагодарили Селину и пожелали ей всего доброго. Затем они простились с Деей. Нежно обняв девочку и целуя, оба шептали:

– Не забывай нас, дитя, – мы скоро привезем Филиппа обратно.

Наступил момент расставания. Поезд готов был к отправлению, оставались последние прощальные слова. Филипп, взяв руку Деи, улыбнулся дрогнувшими губами, подавляя рыдание. Он не мог заплакать. Слезы явились позже.

– Мне пора в вагон, Дея, стой здесь, отсюда ты будешь хорошо видна. И не плачь, когда уеду. Я скоро вернусь, – он говорил быстро и уверенно: – Я должен вернуться, привезти «детей» отца Жозефа. До свидания, Дея! – И он поцеловал ее. – До свидания, Селина! До свидания, Лилибель! – Не оглядываясь, бледный и взволнованный, Филипп вскочил в вагон.

Селина приложила платок к глазам и рыдала, Дея закрыла лицо руками, а Лилибель сопел, вытирая глаза кончиком фартука Селины. Такую сцену прощания увез с собой Филипп, когда поезд тронулся.

Когда поезд почти скрылся, Дея подняла голову и поймала прощальный взгляд Филиппа, он высунулся из окна вагона, кудри его развевались, он улыбался и кланялся. Еще мгновение – и черты лица мальчика растворились. Так Филипп Туанетты отправился в новый, неведомый путь.

В изящной гостиной красивого дома на одной из улиц Нью-Йорка сидели две пожилые дамы. Каждой из них было около семидесяти лет, но благодаря богатым нарядам они выглядели моложе своего возраста. Одна из них была миссис Эйнсворт, мать художника, другая – ее приятельница, недавно вернувшаяся из-за границы, где жила довольно долго.

Миссис Эйнсворт, или мадам Эйнсворт, как ее обычно называли из-за продолжительного пребывания во Франции, была красивая старуха, высокая, стройная, немного суровая, с непреклонным выражением лица, холодными голубыми глазами, которые, казалось, пронизывали насквозь того, на кого смотрели немилостиво. После смерти мужа она осталась молодой вдовой с тремя детьми, имела большое состояние. Филипп, старший сын и любимец матери, двадцатипятилетний капитан, в числе первых добровольцев вспыхнувшей гражданской войны пошел во главе своего полка, но домой не вернулся. Эдуард, второй сын, художник, и Мария – миссис Ван Норком, которая, как и ее мать, осталась богатой вдовой с единственным ребенком – девочкой, наследницей громадного состояния. Девочку звали Люсиль.

Старые леди говорили быстро и увлеченно. Дружившие со школьной скамьи, они не встречались несколько лет, и в своей беседе переходили с одного предмета на другой: воспоминания, семейные истории, будничные дела…

– Итак, Мери уехала на зиму в Ниццу и оставила свою маленькую наследницу с вами? – спрашивала гостья.

– Да, – отвечала мадам Эйнсворт со вздохом. – Бедная Мери совсем больна, доктор настоял на ее отъезде, но мы не хотели подвергать Люсиль опасностям морского путешествия и перемене климата. Подумайте – такой хрупкий ребенок и такое громадное расстояние! Что если с ней что-нибудь случится!

– Я слышала, Эдуард живет как художник? – говорила гостья.

– Да. Бедный Эдуард! – и в голосе матери зазвучали грустные нотки. – Он никогда не умел зарабатывать деньги, зато отлично умеет тратить их, а Лаура немного… немного… как бы это сказать, – и она остановилась, подыскивая подходящее слово. – Она очень любит скитальческую жизнь. Я не удивляюсь ей, но Эдуард? Откуда у него эта цыганская жилка?

– О, совсем не надо родиться с такими вкусами, их можно развить, – заметила приятельница. – Вероятно, потеря сына сильно повлияла на них?

– Она повлияла даже на их рассудок. Как вы думаете, что они сделали, даже не посоветовавшись со мной?

– Не представляю себе. Что же именно? – спросила гостья нетерпеливо, наклоняясь вперед.

– Они, моя дорогая, усыновили мальчика, притом совершенно безродного. Он сирота, о его родителях ничего не известно. Насколько я могу судить, это просто уличный мальчик. Эдуард прислал мне эскиз, сделанный с него, босого, продающего цветы.

– Где они нашли его?

– О! – тяжело вздохнула мать художника. – Там где-то, на юге. Это разбередило мою старую рану. Представьте себе – мальчика даже зовут Филиппом! Я думала вначале: их пленило имя, а теперь Лаура совсем помешалась на ребенке: уверяет, что он похож на моего внука, который был копия моего бедного Филиппа; что мальчик мил, красив и изящен, – словом, само совершенство. Она несомненно преувеличивает: не может быть, чтобы безродный ребенок мог походить на Филиппа!

– Немыслимо! – уверенно поддержала приятельница.

– Осень они провели в горах, а теперь пишут, – я читала их письмо, когда вы вошли, – что будут здесь нынче вечером, и мальчик – с ними. А Люсиль здесь поселилась на всю зиму. Что мне делать? Я совсем не хочу, чтобы рядом с ней был простой невоспитанный мальчик. Мери была бы недовольна. Такая досада!

В это мгновение дверь распахнул важный лакей в блестящей ливрее, и за ним показалась интересная группа. Впереди шла девочка лет восьми в богатом сером бархатном пальто, отороченном серебристо-серым мехом, с громадной шляпой, отделанной перьями, в шелковых чулках и изящных лакированных башмачках. В руке, обтянутой замшевой перчаткой, она держала маленькую муфту, к которой был прикреплен пучок полевых лилий, перевязанный широкой голубой лентой. Девочка была худенькая, стройная, на лице – веснушки, с большим ртом и вздернутым носиком, над которым блестели маленькие светлые глазки; волосы ее были великолепны: темно-каштанового цвета, они падали красивыми медно-красными волнами на бархатное пальто. За девочкой шла статная дама средних лет, в дорогом черном платье, обильно отделанном черным бисером, из-за них виднелась миловидная изящная девушка в белом переднике и нарядном чепце горничной. Она несла целый ворох мехов, шалей и вела на голубой ленте маленького французского пуделя, белого и пушистого, как свежевыпавший снег. На собаке было расшитое покрывальце, а в шелковистой шерсти вокруг шеи блестел золотой ошейник, усыпанный бриллиантами; под подбородком собачки красовался букет диких лилий, украшенный лентой. Бедное создание было принуждено высоко задирать голову, что делало его забавно серьезным.