Чтение онлайн

Завидев девочку, мадам Эйнсворт поднялась и с величавой торжественностью пошла навстречу.

– Почему это, дорогая, – спросила старая леди, держа в своих руках ручку девочки, – ты вернулась раньше обычного? Тебе не понравилось катание? Пушок был беспокоен? Надеюсь, мадемуазель и Елена хорошо закутали тебя? – и она увлекла девочку за собой, говоря: – Вот моя старая добрая приятельница, – не желаешь ли побеседовать с ней перед тем, как подняться к себе?

Завидев девочку, мадам Эйнсворт поднялась и с величавой торжественностью пошла навстречу.

Девочка улыбнулась и подала незнакомой леди руку.

– Очень рада видеть вас, – проговорила она звонким чистым голоском, с видом хозяйки дома. – Мне кажется, я слышала о вас от бабушки. Вы только что вернулись из-за границы, не так ли?

– Мне остаться, пока мадемуазель вернется к себе? – спросила гувернантка.

– Барышня желает оставить Пушка с собой? – спросила горничная.

– Вы все можете идти. Я сейчас приду, – ответила маленькая наследница, горделиво повернув голову. – Ты, Елена, сними с Пушка одеяльце и дай ему маленький, самый маленький кусочек бисквита и одну карамельку.

И, снова повернувшись к гостье, она начала с ней беседу о новостях дня, и у нее был умный и важный вид взрослой женщины.

Когда девочка решила, что достаточно побеседовала с бабушкиной приятельницей, она поднялась, церемонно простилась и неторопливо двинулась из комнаты.

Обе дамы с восхищением следили за ней, и, когда она вышла, мадам Эйнсворт проговорила:

– Разве я не права?

– Она восхитительна, она прелестна! – горячо подхватила приятельница. – Так умна, так грациозна и мила! Боже, какой фурор произведет она, когда подрастет!

За час до обеда приехали мистер и миссис Эйнсворт со своим багажом: сундуками и корзинами, с Филиппом и «детьми» отца Жозефа. Они прошли в свои комнаты, на третий этаж. Мадам Эйнсворт поместила маленькую наследницу с ее окружением во втором этаже, который всегда занимали сын и невестка. Это совсем не понравилось приехавшей миссис Эйнсворт, и она недовольно вздохнула, поднимаясь на последний этаж, а когда увидела крохотную комнатку, больше похожую на чулан, предназначенную для Филиппа, – многозначительно взглянула на мужа.

– Это показывает, какой прием ожидает нас, лучше, кажется, отправиться в гостиницу.

– Милая Лаура, матушка никогда не простит нам этого. Отнесемся ко всему с легким сердцем и не будем сводить счеты с матерью за ее нелюбезность. Филиппу будет удобно и здесь, а мне предложенные комнаты нравятся не менее нижних.

– Я боюсь встречи твоей матери с Филиппом, – проговорила Лаура, когда они готовы были сойти к обеду. – Если она отнесется к мальчику холодно, он сразу почувствует это, я заметила – он очень чуток. Обратил ли ты внимание, как он боится всего грубого и неприятного?

– Не тревожься заранее, моя дорогая, – успокаивал жену мистер Эйнсворт. – Предоставь мальчику самому найти путь к ее сердцу – он так мил. Может быть, когда матушка увидит его, и она заметит сходство мальчика с моим братом, когда тот был ребенком. Этим летом, бывало, когда мы гуляли с Филиппом по полям и лесам, я часто чувствовал себя вновь ребенком, до того живо переносил он меня в пору нашего счастливого детства. Ты знаешь, брат Филипп был для матери совершенством, а я – я всегда был в чем-нибудь виноват. – И мистер Эйнсворт вздохнул, вспоминая о случаях несправедливости, которые он простил, но не забыл.

Мадам Эйнсворт в одном из самых богатых своих платьев, украшенном невероятным количеством драгоценностей, нетерпеливо ходила по гостиной в ожидании обеда.

«Если Люсиль обедает с нами, то и этот найденыш будет тоже обедать здесь, – сердито думала она. – Я не могу и намекнуть Лауре, что он должен есть отдельно, а у него, вероятно, ужасные манеры».

Когда мистер и миссис Эйнсворт, по обе стороны от Филиппа, вошли в гостиную, их ждал весьма холодный прием. Старая леди погрузилась в свое кресло и сидела с видом оскорбленной королевы; лицо ее было сурово, глаза сверкали, как стальные иглы. Она позволила сыну поцеловать себя и, подставив щеку невестке, холодно проговорила:

– Как вы поживаете, Лаура?

Мистер Эйнсворт, вспыхнув, дрожащим голосом проговорил:

– Матушка, вот наш приемный сын, другой Филипп. Надеюсь, вы полюбите его. Милый мой мальчик, эта дама – моя мать, я уверен, ты полюбишь ее, как любишь нас.

Филипп тотчас же с готовностью двинулся вперед и протянул руку с приветливой улыбкой.

Филипп уходил от всех, ложился где-нибудь под деревом и плакал.

Мадам Эйнсворт поднесла к глазам лорнет и устремила на мальчика неласковый пристальный взгляд, затем, протянув кончики пальцев, резко проговорила:

– Итак, это новый член вашей семьи? Где же сходство, о котором столько трубили? Этот мальчик очень смугл, а мой внук был блондин.

Филипп отпрянул назад, словно ужаленный, он почувствовал в старой леди врага. Он был удивлен и огорчен. Миссис Эйнсворт ласково обняла его и сказала:

– Пойдем, милый, посмотрим картины, пока твой папа побеседует с мадам Эйнсворт. Вот, – продолжала она тихо, останавливаясь перед портретом молодого человека в офицерской форме, – это брат твоего папы, погибший на войне. Папа находит, что ты похож на него, когда тот был ребенком; он много рассказывал мне об этом еще до того, как я увидела тебя.

Шесть месяцев, за которые Филипп Туанетты превратился в Филиппа Эйнсворта, довольно сильно изменили его. Горе, пережитое им, и новая жизнь, и обстановка, к которой пришлось привыкать, – все это нелегко далось мальчику. Детская округлость совсем исчезла с его лица, он вытянулся и похудел, а от долгого пребывания на горном воздухе его щеки загорели. Теперь это был красивый, мужественный мальчик, иногда застенчивый, но всегда изящный и вежливый.

Сказать, что Филипп никогда не жалел о своей прежней жизни, было бы неправдой. Временами в течение этого дивного лета на него находила тоска, и он с грустью вспоминал о своей мамочке и об их старом саде, тосковал по Дее, Селине и даже Лилибелю. Иногда ему недоставало его любимца Майора и мелодичных песен Певца, часто казалось, что в густом северном лесу он слышит нежное «чик-чирик, чик-чирик». Тогда он уходил от всех, ложился где-нибудь под деревом и плакал. В такие минуты его всегда утешали «дети» отца Жозефа.

– Мы скоро вернемся домой, – говорил им Филипп с уверенностью. – Приедет отец Жозеф. Наступит весна, и мы будем опять дышать сладким запахом жасмина и олив! – Но никому больше, кроме «детей», не высказывал он своих жалоб и надежд; он казался всегда весел и спокоен, всегда был чем-нибудь занят.

Миссис Эйнсворт и Филипп продолжали разглядывать картины, когда в зал вошла маленькая наследница с гувернанткой. Филипп взглянул на девочку, и ему вспомнилась большая кукла, которую он видел под Рождество в окне магазина. Девочка была в белом шелковом платье, отделанном тонкими дорогими кружевами. Как на кукле, на ней были голубые шелковые чулки и изящные маленькие туфельки, с узенькими ремешками вокруг ноги. В одной ручке она держала букет и, церемонно поздоровавшись с дядей и теткой, подошла к Филиппу и, протянув ему кончики пальчиков, точно как бабушка, проговорила: