Чтение онлайн

Знакомый голубоглазик с конопушками на лице выскочил из кустов, заприпрыгивал рядом.

– А это кто? Кто это, а? – он норовил бежать вприпрыжку, но все равно отставал. – Дядь Вадь, скажи!

Этого голубоглазика в компании дюжины других детей Вадим доставил сюда пару месяцев назад. Лицо запомнил, а имя забыл. Слишком уж много было других глазастых и конопатых.

– Ну кто, скажи же! – ныл голубоглазый.

– Жиже-жиже, – передразнил его Вадим. – Лучше найди мне Ганисяна, ферштейн?

– Ага!

Вестовой из голубоглазого получился отличный. Очень скоро он привел не только Ганисяна, но и одну из воспитательниц.

– Эге! Да у нас пополнение – и довольно симпатичное! – в прошлом директор музея, а в настоящем – городского детприемника, Ганисян сияюще протянул Роланду руку. – Ганисян Эдуард Палыч. А вас как звать, молодые люди?

«Молодые люди», притихшие было на руках Вадима, несмело заулыбались. Не без достоинства представились. Разглядывая лучащуюся радостью физиономию Эдуарда Павловича, Вадим успокоенно подумал: «А ведь у него, черт возьми, получается! На все сто получается. Спрашивается, какого черта он заведовал музеем?»

Впрочем, на этот вопрос наверное, не сумел бы ответить и сам Ганисян. Свое призвание он не выбирал, – оно само нашло его и призвало под ружье.

Экспедицией это назвать было, конечно, нельзя. Скорее уж – вылазкой. Небольшой пикничок на лоне сегодняшней непредсказуемой природы. Всего десять-двенадцать километров от города, один автобус и один танк. На большее Воздвиженов претендовать не хотел, да и не дали бы – потому как не имелось в наличии. Место «пикничка» взяли в оцепление автоматчики – полдюжины хлопцев, отданных Пульхеном в полное распоряжение Бориса. Те, кто брал пробы из горки «снега», на всякий случай натянули на лица маски с респираторами. На пластиковых раздвижных столиках развернули походную лабораторию.

Пока Борис с парой помощников рвал с деревьев листья, укладывая их в полиэтиленовые мешочки, лаборанты управились с первичным анализом среды.

– С излучением более или менее. В воздухе споровидная пыль, но в умеренной концентрации. Кислород, углекислота и прочее – в пределах нормы.

– А что со снегом?

– Со снегом полная чепуха. На первый взгляд – щелочь и довольно-таки агрессивная. По составу – бездна бактерий и химических ингредиентов. Есть и медь, и цинк, и азотистые составляющие.

– Почему эта дрянь такая холодная?

– Черт ее знает. Странная какая-то кристаллизация. Действительно похоже на снег. А самое главное – щелочь-то у нас на открытом месте, отнюдь не в тени, а температура все равно минусовая. Ткнули разогретым пинцетом – тает, а на солнечные лучи никакой реакции.

– Кстати, шеф, это тоже надо взять на заметку. Даже настоящий снег такой ровной горкой здесь бы не лежал. Осадки так не выпадают, согласитесь?

– Может, это слон навалил? Какой-нибудь внеземной?…

Шутку не поддержали. Взглянув на часы, офицер Пульхена, исполняющий в институте и здесь обязанности начальника охраны, негромко предупредил:

– Время, Борис! Еще полчасика, и сворачиваемся.

– Не вижу причин для тревоги. Все пока тихо.

– Вот именно – пока. Осторожные люди рекомендовали не задерживаться.

– Что нам может грозить?

Офицер пожал плечами, поправил закинутый за спину автомат.

– Мы на чужой территории. Этого уже достаточно.

– Жаль горючего. Выбраться сюда, чтобы взять три десятка проб? – лицо Воздвиженова сморщилось. – Послушайте, капитан, может, черт с ней – с перестраховкой? До вечера еще пропасть времени. Давайте поработаем? Хотя бы пару часов? В кои-то веки выбрались! – и, не давая возможности офицеру ответить, Борис тотчас обернулся к подчиненным:

– Ну, что там на эмографе?

– Вроде тихо. И магнитофон, похоже, впустую пишет. Ни птиц, ничего.

– Пусть пишет. Что-нибудь все равно должно быть. Не птицы, так звери с насекомыми. Пошарьте на высоких частотах…

Глядя на Воздвиженова, капитан сердито потер переносицу. Сдернув с груди трансивер, щелкнул питанием и поочередно стал окликать притаившихся в оцеплении автоматчиков.

На этот раз нюх подвел Лебедя. Ему казалось, он откапывает детей, а это оказались мутагомы. По всей видимости, он опоздал…

Стряхнув с большеголовых кукольных тел ржавого цвета пыль, Лебедь, поспешно, не давая им пробудиться, обернул мутагомов в собственный ветхонький пиджачок. Поднявшись, прошел в соседнюю комнату, лишенную потолка и одной из стен, обессиленно рухнул в уцелевшее кресло. В последнее время он уставал с пугающей стремительностью. То есть сначала это было закономерным последствием затянувшегося голода, но потом… – потом все пошло в разнос. Несмотря на то, что температура воздуха чуть поднялась, несмотря на опеку друзей. Возможно, все его беды заключались в том, что он еще чего-то ждал. Каких-то, может быть, счастливых перемен, какого-то малого, но явственного результата всех их трудов. Ведь ждал же чего-то Вадим? И Пульхен, наверняка, ждал. Иначе чего ради мотался бы он по городу, день и ночь сжигая плесень, отстреливаясь от мародеров, обезвреживая мины и затевая какие-то строительства? И те, кто организовывал институты выживания, – тоже, вероятно, на что-то еще надеялись. Травоеды, солнцепоклонники, уринисты… У всех, наверняка, были какие-то результаты. Во всяком случае о таковых любили поговорить. Лебедь слышанному простодушно верил, хотя и знал расхожее правило: хочешь увидеть результаты, дождись смены поколения. А уж ему на это надеяться было смешно.

Когда хоронили Бульончика с Климом – первых соратников Вадима, он еще оставался самим собой. Но после того, как в черный список угодили Володя с Амандой, Дракончик с Ваней-Пенопластом и добрый десяток институтских друзей, Лебедь сломался. Именно тогда он понял, как мало, в сущности, нужно человеку, чтобы сойти с ума, то есть выйти из себя и не вернуться.

А может, все случилось после того, как он просмотрел фильм с расстрелом.

Хотя почему фильм? Это был не фильм, а правда – жестокая и безумная. Лебедь прятался тогда в таких же развалинах, а они там, на другой стороне улицы, выстраивали вдоль стены трубадуров, отнимая гитары и трубы, колотя музыкальными инструментами по головам, пиная сапогами, тыча в спины и лица прикладами. Их было довольно много – этих одетых в гражданское палачей. И было им мало приближающейся расправы, они жаждали прижизненных стонов и криков. Бедный Лебедь, глядя на избиение одной кучки людей другой, кусал губы и горячечно шептал – то ли уговаривал кого-то, то ли молился: «Сейчас… Вот сейчас они остановятся… Ведь они так похожи! И те, и другие. Нельзя же так мучить себе подобных!..» Лебедь и впрямь верил, что экзекуции не суждено состояться. Эта кровь и эти крики – что-то должно было отрезвить разгоряченные головы! Однако происходило обратное. И кровь, и глаза мучимых только разжигали палачей. На крики и жалобы слетались со стороны, били вдвойне, заставляя умолкать, выпрашивать пощады на коленях. Все прекратилось только тогда, когда вооруженные люди устали. Бить долго и мучить в самом деле не просто. Лязгнули затворы, вздернулись стволы, пламя ударило в лежащих, скрюченных, прикорнувших к стене. И самое жуткое, что Лебедь вздохнул с облегчением. Грянувшие очереди принесли долгожданный покой. И ему, и палачам, и тем, кого расстреливали.

Грохот стих, все закончилось, по крайней мере – так он тогда полагал. Но ничего не закончилось, все только начиналось. Во всяком случае для него. Потому что после ТАКОГО люди просто перестают быть людьми. И пусть Лебедь не участвовал в избиении, но он все видел и слышал, а это очень напоминало соучастие. И вероятно, именно тогда тень его впервые подняла голову, крадучись, выползла за окно и медленно потянулась к углу здания. Руки она держала перед грудью, как вставшая на задние лапы гигантская крыса. Ни остановить ее, ни выкрикнуть залихватское: «Тень, знай свое место!» он уже не мог.

Яд – производное от слова «ад», и наоборот. Высокие трубы для того и строят столь высокими, чтобы распылить яд на высоте вольных ветров, поделив отраву равным образом на всех. По той же причине сливают отходы в реки. Все справедливо – потому что поровну, и, только, любуясь каскадами заводских труб, стволами целящих в небо, можно в полной мере осмыслить истинный замах человечества, его главную мишень. Тряпье нищих рассыпается в прах, разлетаясь по свету подобием туч, осыпаясь пепельным снегом. С миру по нитке, но и миру по нитке. Машине, взревевшей мотором и оставившей шлейф выхлопов, тоже достанется своя справедливая порция – куда бы она ни отправилась. Все пути ведут в Рим, а Рим человечества – ад…