Чтение онлайн

Лебедь протянул руку и неожиданно легко дотянулся до книжной полки. Это было неспроста. Наверное, бывший хозяин квартиры любил почитать. Оттого и кресло поставил именно таким образом, оттого и полку прибил на столь скромной высоте. Все рядом, удобно и близко.

В силки пальцев угодил толстенький томик со знакомой фамилией. Зеленый клеенчатый переплет, неровный корешок, – видно было, что книгу читали неоднократно. Тут же между страниц притаилась газетная статья с оборванным уголком и пожелтевшая ученическая тетрадь. Сначала Лебедь отворил книгу, наугад принялся читать: «…Созерцая озеро годами, рыбак думал все об одном и том же – об интересе смерти. Захар Павлович его отговаривал: „Нет там ничего особого: так, что-нибудь тесное“. Через год рыбак не вытерпел и бросился с лодки в озеро, связав себе ноги веревкой, чтобы нечаянно не поплыть. Втайне он вообще не верил в смерть, главное же, он хотел посмотреть – что там есть: может быть, гораздо интересней, чем жить в селе или на берегу озера…» Лебедь захлопнул книгу, не оборачиваясь, поставил на место, и опять все получилось на удивление ловко. Полка попала точно под руку. На короткое мгновение страх «Чевенгура» всплыл в памяти, расползся промозглым туманом, обволок внутренности. Но страхов у Лебедя хватало своих. Сглотнув сухой ком, он опустил глаза. Статья на пожелтевшем клочке газеты посвящалась грибам. «Бойтесь гигантских шампиньонов!» – гласил заголовок. А ниже писалось о массовых отравлениях, о ложных опятах, о вспученных половицах первых этажей, под которыми вызревали подвальные монстры.

Ничего нового. Все по-прежнему свежо и зримо. Это он еще отлично помнил по собственной жизни… Лебедь смял статью в комок, уронил под ноги.

А что же в тетради? Дневник? Помнится, и он вел что-то подобное. Только тетрадь была более объемной, а обложка лаково красной. И конечно, никогда не скапливалось на ней столько пыли. Лебедь сунулся носом в выцветшие, по-старушечьи округлые и заваливающиеся налево строчки. Наверное, человек, читавший в прошлом Платонова, не мог писать что-либо веселое. Какая-нибудь скука о нарождающихся ужасах на ночных улицах, о панировочных сухарях с крупами, о ценах с растущими очередями и первых жертвах эпидемии, а далее… – далее интерес к дневникам пропадает. Их просто перестают писать. Зачем? А главное – для кого?… Даже Бунин писал свои «Окаянные дни» для Европы, но сейчас и Европы-то нет. Вообще нет ничего. Значит, и нужда в дневниках отпадает. Сама собой.

Лебедя затрясло. Он сжался в кресле, обхватив себя за худые плечи. Господи! Как же это хорошо, когда есть нужда в ком-либо! Когда кто-то кого-то ждет и за кого-то волнуется. А кому здесь нужен он?… Детям, которых отыскивает под развалинами? Саньке с Егором? Вадиму?…

Что-то ухало внутри, выбрасывало неслышимые ответы, накачивало грудь пустотой, выветривая последнее тепло. Нет и снова нет… Этот мир был слишком уставшим, чтобы всерьез волноваться о каком-то отдельном существе. Возможно, он, как и Лебедь, готов был с облегчением вздыхать, наблюдая очередной массовый переход с этого света на тот. Обрывались рыдания, на нет сходили муки, меньше становилось протянутых рук.

Возможно, Лебедя сумела бы отогреть женщина – существо, для подобных целей идеально созданное. Но это тоже представлялось нереальным. Потому что и женщин отталкивает внутренний холод. Подобный мороз они чувствуют на расстоянии и не подпускают к себе. Потому что боятся ветра в пустых комнатах, треснувших стекол и снега с потолка…

Лебедя передернуло. Сердце ноюще запело что-то свое – на языке боли. Слово «никчемность» из карликовых букв прорастало перед сидящим исполинской стелой. С этим следовало смириться, потому это было его судьбой…

Вряд ли в этом доме можно было обнаружить еще что-нибудь существенное, однако, дождавшись возврата сил, Лебедь продолжил исследование здания.

В одной из комнат его караулил сюрприз. На длинном столе лежал покойник. В руках, сложенных на груди, кособочилась потухшая свечка, и не сразу сумев зажечь ее, Лебедь благоговейно присел в головах умершего. Странно, но отчего-то на эту постороннюю смерть он взглянул какими-то новыми помудревшими глазами. Не было в чертах лежащего ничего страшного и отталкивающего. Было отсутствие жизни и была загадка. Очень спокойно Лебедь представил, что когда-нибудь, возможно, очень скоро, он тоже станет похожим на этого человека. Через год, через месяц, может быть, через пару дней. Встрепенувшись, душа оторвется от грузного тела – этого земного якоря, вспорхнет в неведомую высь, а он останется… То есть, наоборот. Как раз наоборот! Отойдет, улетит и оторвется именно он! А останется, должно быть, оболочка – одна из его масок – какая по счету, теперь уже и не определить.

От постигшего открытия Лебедь воодушевился. Конечно же! Глупо сожалеть о масках. Потому что они – это не мы! И ребенок ничуть не похож на себя самого в старости. Седеют и выпадают волосы, жухнет кожа, выцветают глаза, и паспортные фотографии уже мало чем напоминают своих хозяев. И это правильно, потому что тело – величина переменчивая. Тело – есть механизм с точно определенным сроком износа. Этот самый лом и останется здесь, а он – истинный и настоящий, ведать не ведающий, что такое земная тяжесть, – тотчас улетит, чтобы возвратиться туда, откуда явился. Может быть, навсегда, а может, очень ненадолго. И посему смерть – это вовсе не смерть, а всего навсего запятая между придаточным предложением и главным. И где у нас главная жизнь, а где придаточная, еще надо разобраться…

Бур с шелестом вошел в землю. Пробы решили брать через каждые десять сантиметров. Двое операторов следили за вибрирующим роботом и продолжали спорить о пустом, как спорили обычно в лабораториях. Даже когда работа по-настоящему захватывает, легче говорить о постороннем.

– Значит, считаешь, все это можно выдумать?

– А почему нет? Рисуй на дисплее картинку, задавай самые вычурные законы и оживляй. Планеты в форме кирпичей, а вместо солнца какая-нибудь черная дыра. Главное – сформулировать общее направление. И не сомневайся, машина справится. Все будет сбалансировано – по твоим же собственным диктаторским законам.

– Даже по самым абсурдным?

– Конечно! Кто вообще определяет, абсурдно что-то там или нет? Все физические доказательства, в сущности, притянуты за уши – одно к другому.

– А как насчет жизни?

– И жизнь сами создадим. Закон развития и закон противодействия. Первое – в виде явного стимула, второе – в виде неявного страха, этакого общественного бессознательного – чтобы, значит, не передушили друг дружку раньше времени.

– Ну да… Дарвин-Антидарвин, Зигмунд ибн Фрейд.

– А что? Общественное бессознательное – великая вещь! Жаль, не я выдумал. Сны, интуиция, прозрение. Что-то вроде предохранительного клапана – на тот случай, значит, если поплывут твои законы не в ту сторону. Можно манипулировать, подсказывать, намекать. И все, заметь, абсолютно неявно. Стало быть, не нужно никакой математики с ботаникой!

– А если не будут слушать?

– Стало быть, погибнут. Как и мы. Думаешь, чего наш капитан такой хмурый? Интуиция, старичок! Ему на наш треп чихать, он к себе прислушивается. И слышит собственный страх. То есть, это ему так кажется, что собственный. На самом деле – тоже подсказка сверху.

– А мы почему ничего не слышим?

– Каждому свое, майн фройнд. Потому, что должность такая. мы – в анализах копаемся, он – людей охраняет. Ответственность! Если честно, я на его месте не выдержал бы. Правда, правда!.. Эй, мосье капитан! О вас говорим. Как там дела вокруг? Тайный враг еще не подкрался?

Под взглядами людей начальник охраны сдержанно улыбнулся. И мысленно ругнул шутников. На душе у офицера скребли кошки. Отвернувшись, он зашагал к лесу и лишь в тени раскидистых крон немного позволил себе расслабиться.

Черт бы побрал эту ученую братию! С ними совершенно невозможно было общаться. А самое главное – эти трепачи били в точку. Именно к собственному страху прислушивался сейчас капитан, по опыту зная, что отточенное чутье профессионала невозможно объяснить ни отвагой, ни высотой лба, ни холодным рассудком. Анализ и расчет – это действие номер два. Первое и более обязательное действие – уловить приближающееся, упредить его хоть на крохотное мгновение. И лучшим из всех абразивов, оттачивающим человеческую чувствительность, являлся внутренний страх. Мышь чует землетрясение, потому что постоянно ждет и постоянно прислушивается. Мир полон врагов, и, зная об этом, она никогда не расслабляется. Иное дело – человек, существо ленивое и долго раскачивающееся, погрязшее в океане условностей и заблуждений…