Чтение онлайн

Конечно, в те далекие детские годы я не рассуждал, что делать и как рациональнее выйти из создавшегося критического положения. Инстинкт самосохранения заставил расслабить близкие от чрезмерного напряжения к судорогам мышцы, успокоиться и уйти подальше от провокационных, опасных мыслей. Я весь как-то обмяк, отрешился от создавшейся ситуации. А потом – где на полном выдохе, где на мышечном усилии, ребро за ребром – преодолел-таки коварный лаз. Кошмарные переживания тут же и улетучились.

Но все происшедшее и пережитое в те далекие школьные годы, оказывается, не исчезло бесследно. Оно подобно важной информации на жестком диске компьютера отложилось куда-то в глубокие тайники сознания. И вот теперь – в совсем иной ситуации, других летах – давний мой мальчишеский опыт вдруг сработал, как срабатывает в нужный момент кем-то оперативно включенная самая подходящая программа компьютера. И помог он, этот опыт!

Обретя точку опоры в собственном сознании, я, прежде всего, тут же полностью расслабился. А освободившись от мышечного напряжения, успокоился и в эмоциях. Тяжелое ощущение, которое мучило меня еще минуту назад и чуть не довело до паники, улетучилось. И даже тошнотворные прикосновения шланга внутри гортани перестали вызывать тошноту. Дальше обследование прошло, как по маслу. Через десять минут, радостный, шагал я по весенней улице. С удовольствием вдыхал мартовский воздух, даже с энтузиазмом думал о предстоящем завтраке и с улыбкой вспоминал происшедшее. Не хотелось относиться к нему, как к чему-то серьезному – так, случайный, глупый эпизод, не более, о котором не стоит и вспоминать.

Однако это повторилось, когда мое пребывание в Институте медико-биологических проблем подходило к концу. Уже были утверждены три журналиста для прохождения подготовки в Центре подготовки космонавтов имени Гагарина, и я был последним, кто мог к ним присоединиться. Все тесты и исследования я прошел удачно, и оставалась одна-единственная проба. Но зато какая! Центрифуга.

Испытание, где в специальной кабине, раскручивающейся с различными скоростями на длинном плече, достигаются любые перегрузки. Врачи не зря планируют ее в самом конце долгого медицинского отбора, когда обследования всех органов и функций завершены и по их результатам можно сказать: этот человек к центрифуге готов. Что еще не значит – он ее пройдет. Но готов – точно!

Итак, трое моих коллег уже открутились на центрифуге. Отзывы были самые противоречивые.

– Ерунда, обычная детская карусель, – резюмировал вечно подчеркивающий свое равнодушие ко всему происходящему вокруг воспеватель летающих тарелок и прочих аномальных явлений журналист из Риги Паша Мухортов. К вечеру после центрифуги он уже успел принять изрядную дозу коньяка и потому был еще более раскован и бесстрашен.

– Да вообще-то ничего страшного… – загадочно лепетала постоянно старающаяся навести тень на плетень Света Омельченко из Москвы.

При этом она более ничего не говорила, а глаза ее испуганно убегали от моего взгляда. Третий открутившийся, неизменно разговорчивый и неутомимый в описывании своих подвигов, киевлянин Юра Крикун при моих вопросах о центрифуге вдруг замолкал, озабоченно качал головой и многозначительно вздыхал…

Когда идешь на что-то неизвестное, то лучше иметь о нем одно представление. Пусть это «детская карусель» или пусть даже тяжеленное испытание, но что-то определенное, от чего можно отталкиваться в психологическом настрое. Этого-то и не было. Я понял, что на чужие оценки ориентироваться не следует. Их можно учесть, а готовиться надо со всей серьезностью к своему испытанию. Именно мне его проходить, и именно я буду завтра один на один с неизведанным.

Первая ступень с перегрузкой в 4 G далась довольно тяжело. Был даже момент, когда неизвестная доселе неимоверная тяжесть настолько парализовала сознание, что я будто отключился на время от происходящего, пропустил несколько контролирующих сигналов и нажал необходимую кнопку невпопад. Позднее узнал, что именно в этот момент сердце мое отреагировало экстрасистолой – внеочередным ударом, которые в большом количестве вызывают особое внимание медиков и могут стать причиной списания. И вот перед второй ступенью – когда после непродолжительного перерыва, в течение которого врач внимательно меня осмотрела, дверца узенькой кабины плотно захлопнулась за ней, и я вновь остался один перед предстоящей двойной перегрузкой – меня вновь охватило пережитое пару недель назад состояние нарастающей паники.

«Это я на 4 G чуть не отключился. А что же будет сейчас, при перегрузке в 6, а потом в 8 G»? – серой тенью мелькнула трусливая мысль. И я опять ощутил горячее желание поскорее покинуть опасное место, в котором был надежно закупорен да, вдобавок, пристегнут к креслу.

Не помню, о чем еще тогда думалось, но состояние мое было крайне тревожное и некомфортное. И вот, когда уже мысли разбегались в стороны как испуганные воробьи с подоконника, сердце начало колотиться с удвоенной силой и все отчетливее становилось знакомое состояние нарастающей паники, я вдруг совершенно неожиданно вспомнил о своих сыновьях:

– Да как же я им объясню, что не прошел это испытание, успешно преодолев почти весь медицинский отбор? Засыпался на его последнем рубеже, не дойдя даже до старта космического корабля?! И из-за чего – из-за какого-то необъяснимого страха! Да уже только ради них я не имею права отступать…

И, удивительное дело, крепко спящие в ночи Владивостока, за тысячи километров отсюда, мои маленькие Максим и Алеша чудесным образом спасли меня. Я увидел перед собой их лица и… тут же успокоился, сбросил с себя парализующий испуг перед предстоящей опасностью. Перестал думать о ней как о тяжелом испытании, а только – как о серьезной работе, которую надо довести до конца. Не успела центрифуга вздрогнуть, набирая обороты, как я был полностью собран и настроен на испытание. Перегрузки в 6 G, а потом и в 8 G прошли успешно и, что особенно поразительно, куда легче, чем предыдущая, в два раза меньшая, которая наделала в моем сознании такой переполох. Вот чудеса!

Два похожих переживания уже нельзя было отбросить просто так. Я тщательно сравнил происшедшее на медицинском столе и в кабине центрифуги. Сомнений быть не могло. Меня посетил Его величество Страх. «Господи, и это на медицинском отборе, на Земле! А каково же там, в космосе, приходится?» – мелькнуло тогда. Но заветная цель, которая отчетливо виделась мне с первого к ней шага, от этого не потускнела. Скорее, наоборот.

Чудно все-таки устроено наше сознание. Когда с экрана телевизора показывают кого-то в опасной обстановке – ну, например, вылетающего на трамплине лыжника или любителя острых ощущений, бросающегося с высоченного моста вниз с привязанными к ногам резиновыми жгутами, – мы обращаем внимание лишь на внешнюю, героическую сторону происходящего. Более того, нередко мы видим как бы и себя на этом месте, сами на время становимся участниками героического действа. При этом, как правило, не испытываем тех эмоций, которые владеют этими людьми в такой момент. Даже приближенно не испытываем.

Интересно, почему? Может, дело в несовершенстве телевизионных репортажей или неумении ведущего передачи передать соответствующее настроение? Не знаю… Но попробуйте сами подойти к краю этого самого моста (или даже меньшей высоты) или к началу разгона трамплина и представить, что вот сейчас вам надо с него прыгнуть. Уверяю, тут же закружится голова, задрожат колени, и душу заполнит липкий страх. Лучше всего подобное познается на собственном опыте.

Как-то, задолго до всех этих космических дел, на одном из спортивных сборов в Прибалтике, в свободный от тренировок солнечный день я оказался на берегу расположенного рядом с базой живописного озера. Там была прыжковая вышка с площадками на трех, пяти и восьми метрах от воды. Несколько четырнадцатилетних девчушек из эстонской сборной по легкой атлетике резвились на ней, то и дело ныряя в воду со средней и даже верхней площадки. Сверху они, конечно, прыгали только ногами вниз.

Глядя, как эти юные создания спокойно покидают твердь и с веселым визгом парят в воздухе, я тут же заразился их солнечным состоянием. Никогда раньше я не прыгал в воду с высоты более трех метров, но тут эти тоненькие девочки делали это так легко, играючи, что предстоящий прыжок с вышки показался мне совершенно плевым делом. Я подошел к ней, и смело, по возможности грациозно полез наверх.

Находясь внизу, я думал только о верхней площадке, но когда поднялся до пяти метров, то выше почему-то лезть расхотелось. Однако девчонки уже обратили на меня внимание и всем своим видом показывали, что ждут меня наверху. Они дружелюбно улыбались, что-то щебетали на своем языке и манили меня выше. Ну, разве мог я остановиться? Разве имел на это право?

Выбравшись на самый верх и ощущая легкое покачивание всей прыжковой конструкции, я сразу же подошел к краю вышки. Боже мой, что это была за высота! Я увидел вершины высоких елей над окружающим озеро лесом, всю спортивную базу – маленьким игрушечным городком. И где-то неестественно далеко внизу – озеро. Как маленькое блюдце, в которое, оторвавшись от вышки, надо еще попасть! Почему-то захотелось встать на колени, а лучше поскорее отойти от края. Я решительно направился… к лестнице, ведущей вниз.

– Назат-т нель-за, – преградили мне путь к отступлению находящиеся наверху девчушки и с милым эстонским акцентом начали серьезно объяснять почему. – Тут-т такой обичай. Если пот-нялся наферх, то надо уже прыкат-ть…

«Прыкат-ть… Прыкат-ть…» – как эхо повторилось в моем мозгу.

Мог ли я нарушать обычаи и, расталкивая загородивших проход девочек, на виду у всего пляжа, который уже с повышенным вниманием наблюдал, чем закончится занятная сцена, трусливо покинуть подмостки? Я уже обязан, обречен был прыгнуть, даже если бы внизу меня ждала не вода, а асфальт. Потому на сильно дрожащих ногах подошел к жуткому краю и, набрав побольше воздуха (чтобы придавить бешеные удары сердца), неестественно взмахнув руками, со страшным криком (чтобы заглушить охвативший меня страх) сиганул вниз.

Да, все познается на собственной шкуре…

В самом начале занятий в Звездном городке нашу журналистскую группу подробно ознакомили с тем, что ожидает впереди на протяжении полутора лет пребывания в Центре подготовки космонавтов имени Гагарина. Теоретические занятия в классах, на макетах космического корабля и станции. Выживания в пустыне и Арктике. Парашютная и водолазная подготовка. Какие-то термо– и сурдокамеры. Полеты на истребителе. Господи, чего там только не было??

Особый восторг вызвала перспектива попрыгать с парашютом. Кажется, – не у меня одного. Ведь если о полете в космос мало кто мог раньше мечтать из-за недоступности этой профессии для простых смертных людей, то прыжок с парашютом был вполне возможен практически для любого человека, и многие мечтали о нем, как о вполне возможном. Естественно, предстоящие прыжки воспринялись с особым восторгом. Но тогда они были где-то далеко впереди, и кроме сладкой эйфории от предстоящего выхода в небо я никаких других чувств не испытывал.

Прошло время, и вот однажды нам объявили:

– Через две недели ваша группа вылетает в Феодосию на парашютную подготовку. По утвержденному плану каждый должен совершить по десять прыжков. Первые два с принудительным раскрытием. Остальные – затяжные, с открытием парашюта вручную. Перед отправлением туда прослушаете в Звездном несколько лекций и подберете необходимую амуницию…

Таким образом, из далекого, абстрактного и какого-то бесшабашно веселого мероприятия прыжки с парашютом внезапно превратились в очень близкое, реальное и… далеко небезопасное дело. Вот это, все более нарастающее ощущение опасности по мере приближения назначенного срока я запомнил очень хорошо и хочу остановиться на нем подробнее.

Это ощущение подогревали подробные, в деталях, рассказы бывалых военных летчиков и окружавших нас в Звездном городке космонавтов: о выбитых во время прыжков пальцах, сломанных ногах, нераскрывшихся парашютах и прочих ужасах, которые случались с ними или с их знакомыми во время прыжков. Эти кошмарные картины, только перенесенные на собственную персону, травили сознание не только с утра до вечера, но не оставляли меня и во снах. Масла в огонь подлил тренировавшийся тогда в нашей группе бывший гражданский летчик, а ныне космонавт Казахстана Толгат Мусабаев.

– Честное слово, ребята, я не понимаю, как вы собираетесь прыгать и чем это может закончиться! – воскликнул он, узнав о сроках нашей подготовки к прыжкам, и сделал неестественно круглыми свои обычно узко-восточные раскосые глаза. – В ДОСААФе люди месяцами тренируются перед первым прыжком. Детально отрабатывают все его элементы. Подолгу учатся укладывать свой парашют. А вы всего две недели – и в небо. Да еще и затяжные у вас будут… Ну, не знаю, не знаю…

Необычная для Звездного городка, неизменно шумная наша журналистская компания как-то притихла. Ребята ходили молчаливые, какие-то погруженные в себя. Я понял, что не один подвластен тревожным мыслям.

– Настал час расплаты, – мрачно прокомментировал ситуацию мой сосед по комнате, журналист с Украины Юра Крикун, который вообще очень чувствительно относился ко всем испытаниям, угрожающим здоровью и самочувствию.

– Какой расплаты, за что? – удивился я.

– Расплаты за съеденные в летной столовой осетровые балыки и шоколадки… – пояснил Крикун.

Завершающим аккордом стало пришедшее дней за пять до первого прыжка известие, в котором говорилось о несчастье с опытнейшей парашютисткой из США. У нее не раскрылись ни основной, ни запасной парашюты. Она чудом осталась жива – только потому, что упала в болото. Но сильно покалечилась.

А еще за день до отлета моя теща рассказала увиденный ею накануне необычный сон. Будто идет она вдоль какого-то высокого забора, за которым стоит высоченный дом. И на крыше этого дома, у самого края вдруг видит своего зятя. Я ей машу оттуда рукой, а она в ужасе начинает кричать, чтобы я отошел от края крыши. Но вместо этого я вдруг прыгаю вниз и падаю за забором. После чего теща пытается заглянуть за этот забор, дабы увидеть, что же стало с ее несчастным зятем, но ей это никак не удается. И тут она проснулась…

В общем, какой-то сплошной сумасшедший бред вокруг. Но нам-то надо прыгать! Свое состояние в последние дни и часы перед самим прыжком я бы определил, как полушоковое. Нет, я не был совершенно парализован навалившимся, как обязательный дальневосточный туман в июле, страхом – я ходил на лекции и практические занятия по парашютным делам: записывал, запоминал и повторял все необходимое. Но чувство неотвратимо надвигающейся серьезной опасности для жизни не оставляло меня ни на минуту. Оно накладывало неистребимый отпечаток на мысли и желания. В сознании мелькало еще что-то об отсутствии страховки, о моей несчастной семье…

И вот замечательным ранним майским утром мы стоим локоть к локтю на летном поле под Феодосией, подготовленные и полностью экипированные для своего первого шага в небо. Как-то сделает его каждый из нас. Все ли сделают? Инструкторы тщательно осматривают основной и запасной парашюты – правильно ли закрыты их клапаны? – а мы с тревогой следим за стрекочущим и уже рвущимся с земли вертолетом, который понесет нас в небо.

– Направо, к вертолету, шагом марш! – командует старший по прыжковой подготовке подполковник Виктор Рень после короткого инструктажа. И сам спешит по разбегающейся от напора воздуха траве за нашей группой.

Когда я последним из своих коллег-журналистов входил в салон вертолета, то свободным оставалось единственное ближнее к двери место – мои товарищи предусмотрительно расположились подальше от выхода.

– Ой, придется прыгать первому! – молнией пронзила внезапная догадка, но тут же растворилась в потоке прокручивающихся в голове деталей предстоящего прыжка.

Через несколько минут вертолет уже набрал высоту и вскоре вышел в зону выбрасывания. Прямо напротив меня с грохотом распахнулась дверь наружу. Мы летели на километровой высоте со скоростью около ста пятидесяти километров в час. Небо было синее, безоблачное и… очень тревожное. Вдали, чуть ли не на одном уровне с нами едва проступали в дымчатом утреннем солнце вершины Каро-Дага, а далеко-далеко внизу тоненькой ниточкой струилась дорога, ведущая к аэродрому. Нежно зеленели прорастающие овсом поля.

Земля, конечно, была прекрасна в первых лучах набирающего силу солнца. Но она не манила. Это я помню точно! Одетый в легкий прыжковый комбинезон, чувствующий себя в воздухе, по-моему, лучше, чем на земле, Виктор Рень стоял у дверного проема и внимательно смотрел вниз. Неожиданно он повернулся к нам. Взгляд его пронзительных глаз заскользил по притихшим журналистам, и я почти физически ощутил, как каждый съеживался, вдавливался в сиденье и в себя от этого упирающегося в него неотвратимого клинка. Наконец он дошел до меня, сидящего к выходу первым, и на мне остановился.

– Так и есть, – судорожно мелькнуло у меня в голове, – прыгать первым…

В ту же секунду инструктор выбросил в мою сторону палец и поманил к себе. Как рыба на крючке, – а куда денешься?! – поднялся я за этим пальцем и шагнул к проему. Он еще раз проверил мои парашюты, зацепил за трос на стенке фал принудительного раскрытия основного парашюта. Затем положил на мое плечо руку и, пересиливая шум винтов, прокричал в самое ухо: «Пошел!»…

Ох, как непохожи были мои нынешние ощущения на те давние, розовенькие эмоции, которые переполняли меня, когда я только услышал о предстоящих прыжках?! Тут бушевала буря, настоящий океан чувств. От мрачно черных до ослепительно ярких. Пьянящий восторг от предстоящего долгожданного полета и божественного соприкосновения с небом тесно переплетался с парализующим ощущением страха, реальной сверхопасности для жизни, и освободиться от этих пут было совершенно невозможно.

Утверждают, что вероятность разбиться на парашюте куда ниже, чем попасть в автокатастрофу. В небе у тебя тройная система спасения. Во-первых, выброс основного парашюта – принудительно или вручную. Во-вторых, если это по какой-то роковой причине не произошло, имеется автоматический прибор, который выдернет его чеку на высоте 800 метров, сработав по перепаду атмосферного давления. И, наконец, если все это отказало (что почти невозможно), то на животе у тебя есть запасной парашют, легко открывающийся одним движением руки.

Все это я прекрасно понимал умом, однако ничего не мог поделать с обволакивающим меня страхом, животным страхом за свою жизнь. А вдруг ничего не сработает. Ведь никто не поможет уже, когда со скоростью 50 метров в секунду будешь лететь – нет, свистеть, как говорят опытные парашютисты! – к земле. Но и не прыгнуть я тоже уже не мог. Слишком хотел испытать полет в небе. Слишком далеко зашел по дороге в космос. И еще – что же подумают сидящие за моей спиной и ждущие своей очереди коллеги-конкуренты?! Потому, глядя не на такую страшную далекую землю, а только – в близкое голубое небо, я шагнул в набегающий поток…

На третий день к нам подключилась небольшая ДОСААФовская группа. По их поведению, обращению с парашютом и небом сразу было видно – это очень опытные ребята. И вертолет они покидали значительно позже нас, на большей высоте, поскольку прыгали с большой задержкой раскрытия парашюта. И летали не на неуклюжих, как мы, «утюгах» ДУ-2, а на легких, очень маневренных «крыльях». Мое внимание в этой группе привлекла худенькая, лет двадцати, как мне показалось, девушка. При первой же возможности я подошел к ней и, помня свои неприятные ощущения, стал расспрашивать о страхе.

– Вообще-то, я имею уже более полутора тысяч прыжков… – скромно начала она.

Я был поражен, обескуражен. Боже мой, о чем я ее спрашиваю?! А моя собеседница совсем обыденно, как говорят, например, о съеденном на завтрак, продолжила:

– …Конечно, боюсь. Страх присутствует до самого выхода из вертолета. Но это естественное состояние в подобной ситуации.

Именно так! Предательское это чувство, которое кого-то сильно расстраивает, кого-то раздражает, а иных вгоняет в стыд или еще сильнее пугает, свойственно человеку, как и любому живому существу. Оно совершенно нормально возникает при действительной или мнимой опасности для существования. Только в отличие от животных, которые ощущают и реагируют на него инстинктивно, мы, разумные существа, испытываем страх, прежде всего, в более разнообразных эмоциях. И, конечно, человеческий арсенал преодоления страха не ограничивается реакциями бегства, оцепенения или защитной агрессии, которые мы можем увидеть у животных.

Там, где животное, испытывая страх, постарается освободиться от него, просто уйдя от источника страха, мы, бывает, направляем свои усилия на преодоление этого чувства и самой ситуации. Потому что для человека нередко важнее не собственное благополучие, здоровье, а порой и даже сама жизнь, а такое чуждое в мире животных понятие, как достижение поставленной цели. Или защита чести и исполнение долга. Или испытание себя. Обретение славы, наконец. И бесстрашие, всякое отсутствие страха здесь абсолютно ни при чем. Совершенно не испытывающего его человека я скорее посчитал бы психически ненормальным. Именно он подвергает свою жизнь наибольшей опасности в определенной критической ситуации. Потому что страх физиологически готовит любое живое существо к преодолению опасности, выживанию. При этом эмоциональном состоянии в кровь выделяется биологически активное вещество адреналин, которое способствует ускорению проведения нервных импульсов, сворачиванию крови в возможной свежей ране. При этом еще концентрируется внимание, напрягаются мышцы, обостряется мыслительная деятельность.

Поэтому, когда меня спрашивают, боялся ли я, честно признаюсь: «Да, бывало и страшно». И ничего постыдного в этом не вижу. Важно не появление или его отсутствие, а подходящий способ преодоления тревожного состояния с пользой для себя. Где-то расслабиться или отвлечься. Где-то, наоборот, действовать решительно, с полным напряжением умственных и физических сил. А в какой-то ситуации лучшую службу может сослужить разумное объяснение происходящего.

Дополнительный урок в открытой для себя науке о страхе я получил во время первого погружения под воду на глубину около десяти метров, куда мы опускались в специальном скафандре «Орлан» – там, наверху, космонавты работают в нем во время выходов в открытый космос. А здесь – в специальной гидролаборатории Центра подготовки космонавтов – имитируют все возможные операции, предстоящие в открытом космосе, на макете станции «Мир», погруженном под воду.

Сложное и очень умное это сооружение, но похоже оно немного на узкий шкаф по форме человеческой фигуры, где есть все для многочасового существования человека: необходимые воздух, температура, давление. Весит он более ста килограммов. Когда я с трудом втиснулся в его нутро и за мной, как крышка гроба, захлопнулась дверца, подперев ящиком приборов мою спину, я очень близко ощутил себя к загробному существованию. А когда с помощью специального подъемного крана (самостоятельно в такой махине передвигаться совершенно невозможно – даже под водой все передвижения осуществляются с помощью рук) меня погрузили в воду, то где-то на глубине шести метров я вновь почувствовал себя жутко неудобно.

Опять страх, клаустрофобия – боязнь замкнутого пространства? Но позади уже были и центрифуга, и прыжки с парашютом, и тренировки в летном скафандре, и многое другое. Поэтому я по не раз уже отработанному сценарию быстро освободился от накатившего неприятного состояния и начал работать. Передвигаться по макету станции снаружи, открывать изнутри выходной люк и так далее. И вот во время разворота в узком месте внутри станции попал в жуткий распор: ноги уперлись в левую стенку, а плечи и голова в правую – и никакими усилиями мне не удавалось из него выйти. К этому времени окончания работы под водой я успел уже прилично устать, сердце работало на полную катушку, а пальцы рук онемели от постоянных усилий. А тут еще это дурацкое застревание! Вообразите – этакая тройная замкнутость пространства: мало того, что ты в тесном скафандре, но еще и под водой. Да вдобавок – в замкнутой конструкции макета станции. И к тому же застрял в ней! Клаустрофобия в кубе. Специально будешь создавать человеку проверку на преодоление боязни замкнутого пространства – так не придумаешь ничего подобного.

Опять оказался я близок к паническому состоянию. Вновь безумно захотелось поскорее выскочить из тяжелого, стягивающего и делающего меня беспомощным громоздкого скафандра. Я почти готов был забиться в судорогах и звать на помощь страхующих водолазов. У меня была постоянная радиосвязь с руководителем погружения, и при первом моем призыве о помощи, уверен, меня тут же вытащили бы откуда угодно. Но это было бы, если не поражением, то каким-то отступлением – это точно. Прежде всего, перед самим собой. И мой искушенный в подобных испытаниях мозг нашел нужное, совершенно новое для меня в подобных ситуациях решение. В какой-то момент этого тяжелого испытания я вдруг реально представил себя в открытом космосе (ведь именно для этого мы и готовились под водой в «Орланах»), где этот скафандр – единственное место спасения от чуждого и смертельного для человека разреженного пространства.

«Да это же мой единственный, желанный и прекрасный дом в этом мрачном мире безмолвия и смерти для всего живого, – не убеждал я себя, а то ли вживлял в свой мозг, то ли заклинал сам себя, подобно шаману. – Я же должен не рваться из него наружу, а наоборот, сживаться с ним, как с чем-то очень родным и близким. Он – лучший мой друг здесь…».

И опять произошло чудесное превращение. Первое – я поверил в собственное внушение. После чего неуклюжий, сдавливающий со всех сторон и еще минуту назад ненавистный тесный скафандр вдруг и впрямь стал для меня желанным другом, на которого только и можно положиться. Помню, в порыве искренней благодарности я, подобно разомлевшему от удовольствия коту, даже потерся о его выпуклое стекло своим вспотевшим лбом. Все страхи улетучились, я совершенно успокоился, затих на несколько секунд. А затем, вдобавок еще и отдохнув физически, не спеша пошарил вокруг взглядом, заметил какую-то скобу и, дотянувшись до нее рукой, вырвался из предательского распора. Остальные операции этого погружения прошли спокойно и успешно.

Между прочим, двоих из нашей группы сняли с первого же погружения: одного – из-за чрезвычайно высокого пульса, другого – из-за неожиданно появившихся перебоев в сердечном ритме. Не знаю, что уж там произошло, но с такой физиологией работать врачи не разрешают. Думаю, это у них было нечто похожее на то, что и у меня, но они, видимо, не сумели найти выход из сложившейся необычной психофизиологической ситуации. Так что состояния эти – не шутки и в определенные моменты могут поставить под угрозу не только выполнение какой-то задачи, но и саму жизнь. Что, кстати, и бывало во время работы на орбите некоторых космонавтов.

Кузница советских космонавтов встретила нас 1 октября 1990 года золотом листвы на многочисленных деревьях живописного Звездного городка, стремительным уменьшением всего и вся на прилавках местных магазинов и увеличением количества иностранцев на его улицах и в учебных классах…

Мы – это шестеро журналистов-кандидатов на космический полет, прошедшие все этапы отбора и допущенные Государственной комиссией для общей космической подготовки в ЦПК имени Гагарина. Четверо гражданских: Светлана Омельченко из московской газеты «Воздушный транспорт», Павел Мухортов из рижской газеты «Советская молодежь», Юрий Крикун с украинского телевидения и автор этой книги, в то время собкор «Литературной газеты» по Дальнему Востоку – за время совместного прохождения двух этапов медицинского отбора в Институте медико-биологических проблем успели довольно-таки сносно познакомиться друг с другом. И еще с нами на подготовку попали два военных журналиста: полковники Валерий Бабердин и Александр Андрюшков, – оба представляли всесоюзную армейскую газету «Красная звезда». Мы их плохо знали, поскольку медицинский отбор они проходили в специальном военном госпитале, где обследуются все военные летчики, претендующие на высокое звание космонавта. И хотя все считали их появление в нашей компании данью Министерству обороны, без которого вряд ли обходился хотя бы один полет в космос, нам было точно известно, что на их долю пришлось куда больше испытаний, поскольку к военным их медики предъявляют более высокие требования и ни для кого не делают послаблений.

Я был абсолютно не согласен с такой толпой, отправленной на подготовку к столь серьезной миссии, как первый визит в космос гуманитария, которым по этому замыслу должен был стать советский журналист. Тут как раз тот случай, когда больше – не есть лучше. Вполне хватило бы и двух человек, как это стало нормальной практикой у всех зарубежных участников полетов на советских космических кораблях. Двое готовятся по одной, заранее утвержденной программе, а незадолго до полета (который, кстати, во всех коммерческих проектах с участием иностранцев известен еще до начала их подготовки) по итогам подготовки и соображениям фирмы, заплатившей деньги, утверждается основной и дублирующий участник предстоящей экспедиции. Да и денег государственных (точнее, народных) было очень жаль – ведь подготовка в Центре космонавтов одного человека стоила не менее миллиона долларов! Ну, на крайность, в нашем случае можно было бы оставить трех человек. Наше же журналистское руководство решило остановиться на цифре шесть. В первую очередь потому, что в свое время Сергей Павлович Королев, тоже мечтая о полете в космос журналиста, отобрал именно такое количество кандидатов. К сожалению, тогда дело не дошло даже до подготовки в Звездном городке. Так что поначалу мы шагнули существенно дальше.

И все же нынешний проект полета в космос первого советского журналиста с самого старта пошел не по тем рельсам. Во-первых, он вообще стал возможным благодаря затевавшемуся коммерческому полету японского репортера и поднятому в этой связи в нашей прессе большому шуму. О несправедливости, неуважении к своим журналистам и тому подобном. А когда что-то затевается только в противовес уже существующему, удачи, как правило, не жди. Во-вторых, он принципиально строился не на коммерческих, а на каких-то эфемерных началах – на требованиях от разваливающегося советского государства обеспечить и подготовку в Звездном городке, и сам этот полет совершенно бесплатно.

Самое изумительное – а может, и самое опасное, что в итоге и сыграло решающую роль в провале прекрасной идеи, – наше правительство и даже сам тогдашний Президент СССР М. Горбачев во всеуслышание пообещали его осуществить. Причем последний публично заверил, что наш полет состоится раньше японского.

В-третьих, несмотря на существование огромной специальной Космической комиссии Союза журналистов СССР (во главе с весьма уважаемым «правдистом» и известным писателем Владимиром Губаревым), наш проект не имел никакой программы работы журналиста на орбите. Я уже не говорю о том, что фактически отсутствовала главная, стратегическая цель такого полета, из которой, кстати, и должна была родиться его рабочая программа. Вместо этого была масса ни к чему не обязывающих деклараций, заявлений. Даже возникло некое акционерное общество под трогательным и интригующим названием «Космос – детям», которое собирало какие-то деньги под грядущий полет, набирало спонсоров, проводило благотворительные акции по доставке пострадавшим в Чернобыле детишкам… кокосовой скорлупы. Но я так и не сумел до конца понять, что же подразумевалось под загадочным названием: то ли это какая-то кампания, призванная сделать нечто для детей в процессе подготовки к полету, то ли – во время самого полета. То ли таким образом предполагалось привлечь внимание мировой общественности к космическому пространству как будущему месту проживания или пребывания там детей… Ну, а в отношении самого полета, насколько я понял, намечалась простая рабочая командировка на орбиту советского журналиста. Чтобы он, значит, там побывал, увидел ратные подвиги и суровые будни доблестных космонавтов, а потом все это воплотил бы в своих нетленных творениях на Земле. Ну, и между делом заработал бы, если получится, какие-то деньги для общей пользы (в первую очередь за счет рекламы, на которую очень рассчитывали с помощью планируемого грандиозного общемирового телемоста, куда уже будто бы удалось заполучить Тэда Тернера вместе с его телекомпанией CNN).

Между тем, как-то совершенно забывалось, что этот полет, если он состоится, станет первым посещением космоса представителем гуманитарной профессии. Ведь до сих пор, в числе побывавших там значились только военные летчики, конструкторы космической техники, врачи и представители естественных наук. А попытка прорыва в космос первого гуманитария, американской учительницы Кристы Маколифф, закончилась страшной трагедией на старте «Челленджера», унесшей вместе с ней жизни еще шестерых человек.

Моя личная программа учитывала этот исторический факт. Но он был не главным в моем стремлении в космос. Я был глубоко убежден (нахожусь на этих позициях и поныне), что к настоящему моменту человечество вступило в принципиально новую фазу своего существования. Она связана с тем, что в своем историческом и техническом развитии наша цивилизация стоит уже на пороге выхода за пределы своей колыбели – Земли. Этот процесс начался с середины нынешнего века: с запуска первого спутника, полета первого человека. Первого выхода в открытый космос, шага на другое космическое тело… Все это уже случилось на нашем потрясающем веку, но именно сейчас наступает пора массового выхода человечества в космос. В самом деле, попробуйте посчитать, сколько людей побывало уже там, сколько специальностей. Не счесть! И представитель гуманитарной профессии уже готов был сделать этот замечательный шаг, но трагедия (неотвратимая спутница всего нового) помешала свершиться историческому событию. Недалек тот день, когда полет в космос будет доступен каждому желающему. В ближайшее время все будет упираться лишь в некоторые обязательные медицинские показатели и… деньги. Но со временем, уверен, и здесь все станет куда более демократичным. Так что технически и биологически человек к этому готов.

Однако не произошло самого главного: он не осознал этот важнейший момент своего пути философски и нравственно. А подобные вещи всегда познаются обществом с помощью гуманитариев. Писателей, философов, учителей, журналистов. Ибо именно они, в силу своей профессии, в состоянии личные переживания, наблюдения, опыт обобщить с существующими уже и сделать доступными, понятными каждому. Так что главной задачей журналиста, точнее, его сверхзадачей во время полета в космос должна была стать эта высокая и ответственная цель: всеми доступными ему средствами донести до человечества эту правду о нем, о его новом, космическом состоянии.

Какие доступные способы? Профессиональное обращение с фактами, словом, ассоциациями – весь тот арсенал журналистского искусства, которым я овладел за годы работы в «Литературке». Конечно, если бы меня тогда напрямую спросили: «И о чем же ты думаешь писать, слетав туда? Как вообще можно решить такую непосильную задачу?», я не смог бы ответить ничего конкретного. Но дураку же ясно, что для такой работы нужен материал (факты, ощущения), и только имея его перед собой или в своей голове, ты начинаешь его осмысливать, переваривать. А вслед за этим рождается нечто, чего не знаешь, чего не дано знать заранее. Что является особым предметом творчества. Кстати, у меня был весьма показательный пример из собственной практики на этот счет.

В первый же месяц работы в «Литературной газете» мой шеф, заведующий отделом науки Олег Мороз дал необычное задание. Детально разобраться с прогремевшим тогда на всю страну сенсационным сообщением в одной из самых читаемых советских газет об обнаружении в горах Туркменистана «пещеры мумий» и подготовить об этом серьезную и интересную статью.

– Мое журналистское чутье подсказывает, что это типичная утка, – выразил свое отношение к сенсации мэтр научной журналистики, – и ты должен досконально все это расследовать. А если потребуется, то спуститься в саму пещеру…

Я договорился о включении меня в состав научной экспедиции ленинградских археологов, выезжающих в те края, и мне, вопреки всем существующим в редакции правилам, была выписана командировка на целый месяц в Кугитангские горы. Олег Мороз напутствовал меня такими отеческими, но в то же время ко многому обязывающими словами:

– Видишь, какое доверие тебе оказано редакцией! Понимаешь, какие надежды связаны с твоей командировкой? Должен привезти такую статью – чтобы ложка стояла!..

Говорил он это с какой-то шутливой серьезностью, но меня прошиб озноб от повисшей на мне высочайшей ответственности. Тем более, что я был тогда никому не известным журналистом, только что принятым на работу в такую серьезную и престижную газету. А тогда, в 1984 году, поверьте, «Литературка» была именно «такой» газетой… Такой, что дух захватывало от перспективы появиться со статьей на ее страницах, – это было и очень престижно, и очень сложно. От предстоящей поездки, будущей статьи зависела моя дальнейшая карьера в этом издании и в какой-то мере – вся моя журналистская судьба.

Но что же такого я должен написать? Что вообще тут можно написать, чтобы люди не могли оторваться, читая мое произведение? По плечу ли мне это? Найду ли факты, на которых это будет возможно?..

В таких вот мыслях, полный сомнений и недоверия к самому себе, отправился я в ту судьбоносную для меня командировку. А потом… Потом была ни с чем не сравнимая поездка через всю Туркмению, работа в фантастических горах, встречи с удивительными людьми и поразительными фактами. Человеческие странности, подлости и великодушие. Первая неудачная попытка штурмовать пещеру и, наконец, – спуск в семидесятиметровую бездну с профессиональными спелеологами. И возвращение в Москву с полными блокнотами и магнитофонными кассетами записей. Они стали для меня не просто материалом для двух больших газетных статей, но и целым миром, который я вобрал в себя и который обогатил меня, как самая великая драгоценность. Ну, и, конечно, – огромная, на целую полосу первая моя статья в «Литературной газете»… Впрочем, не об этом сейчас речь, а о том, что в этой профессии, как и во многих других творческих профессиях, результат никогда не виден в начале дороги. Он создается со временем, с проникновением в суть предмета, с накоплением фактов и ощущений, которые, помноженные на добросовестно исполненное ремесло, обязательно дают результат. Какой – это порой бывает не ясно до самого последнего шага. Но тем важнее и интереснее пройти этот путь.

Простите, я слишком отвлекся. И, кажется, увлекся собственными идеями о смысле полета в космос журналиста. Наверное, не очень понятными и, уж, во всяком случае, чрезвычайно амбициозными. Но, клянусь всеми святыми, именно эти соображения, а не желание славы или сверкающей звезды Героя на грудь, руководили мной от начала и до конца всей звездной эпопеи. Быть может, именно поэтому и не состоялся мой космический полет?..

Но, как бы там ни было, все описанные странные, но совершенно отчетливые мысли вдруг посетили меня, когда появилась реальная возможность полета в космос. То опять был некий фантастический духовный прорыв, когда будто кто-то свыше овладел моим сознанием, а потом водил моим пером, и они не оставляли меня во время всей космической одиссеи. Свои мысли я изложил в довольно длинном письме в Космическую комиссию Союза журналистов – в ответ на просьбу оттуда для участия в творческом конкурсе ответить на один-единственный, чрезвычайно простой вопрос: «Зачем я хочу лететь в космос?». Я был далек от мысли, что мои идеи должен будет взять за основу своей работы любой из шести журналистов, которому вдруг посчастливится оказаться в космическом корабле, а затем и на станции «Мир». Просто очень верил, что им буду я. Поэтому никому их не навязывал, а, все более и более погружаясь в жесткий ритм жизни Центра подготовки космонавтов, спокойно намечал детали своей будущей работы в космосе. Например, держа в уме планируемый во время нашего полета телемост между космической станцией и разными странами, разрабатывал план обсуждения на нем выживания на Земле малочисленных народностей, о проблемах которых писал в своих статьях с Дальнего Востока. Обдумывал возможную дискуссию о перспективах объединения религий на планете. А еще всерьез намеревался исполнить с орбиты очень подходящую для космического полета песню известного московского барда и давнего моего друга Виктора Луферова, начинающуюся словами

«Скрипит Земля, как старый дилижанс,

И Млечный Путь теряется вдали,

А волны времени то к звездам бросят нас,

То спрячут нас надежно вглубь Земли…»,

для чего брал у него уроки игры на гитаре этого довольно сложного произведения и репетировал, репетировал в Звездном в свободное от занятий время.

Наивный человек… Кому все это было нужно?!.

В первый день пребывания в Звездном городке нам показалось, что нас тут не очень-то ждали. Поскольку никто не предупредил с вечера о завтрашнем дне – мы элементарно не знали, куда нам идти и, как дураки, сидели в профилактории космических экипажей, ставшем на долгое время нашим домом здесь. Часа через полтора выяснилось, что нас ждут уже в отряде космонавтов. Это было очень странно, поскольку никто из нас не знал, где же находится этот самый «отряд». Вскоре, впрочем, все разъяснилось, но какое-то гнетущее ощущение не покидало меня весь день. Оно отступило лишь к вечеру, когда нас стали знакомить с членами отряда космонавтов (летавшими и только готовящимися к полету летчиками и бортинженерами, находящимися на разных этапах подготовки), когда я увидел живые глаза и явный интерес этих людей к нам.

Вскоре мы познакомились со своим расписанием на первое полугодие, некоторыми преподавателями и прекрасными спортивными возможностями, которые предоставлял центр подготовки для членов отряда космонавтов. Да, чуть было не забыл главное место, куда нам приходилось являться по три раза на дню. Летная столовая! С неизменным разнообразием меню, доброжелательными официантками, шоколадками и даже, порой, ухой из стерляди и балыками из осетрины. А в конце первой недели объявился даже замполит отряда космонавтов. Он подтвердил, что мы стали полноправными членами этого элитарного и мало известного обычным людям сообщества. С вытекающими отсюда некоторыми обязанностями и некоторыми благами. Последние касались права получения раз в неделю специальных продуктовых заказов с набором куда более богатым, чем в местных магазинах – что было весьма кстати в эпоху исчезновения с прилавков всякой еды. Замполит велел всем партийным сняться с учета по месту работы и встать здесь. А под конец встречи достаточно ненавязчиво и дружелюбно объяснил, как нам надо подходить к написанию каких бы то ни было статей отсюда.

На состоявшемся вскоре УМО (углубленном медицинском обследовании – их предстояло проходить каждые три месяца) врачи отряда объяснили, чем наше нынешнее положение принципиально отличается от того, в котором мы находились до Звездного:

– Поймите, здесь никто не думает о вашей «отбраковке», как, возможно, было при медицинских отборах. Наоборот, коли попали на подготовку, то это уже говорит о ваших высоких кондициях. И наша задача, как и ваша тоже, сохранить их и приумножить к предстоящему полету. Поэтому, здесь надо спокойно заниматься своим делом, ничего не скрывать от врачей, а если возникают какие-то проблемы со здоровьем, то лучше как можно быстрее решить их вместе с нами. Отныне вы не совсем принадлежите себе. На вас работает огромное количество людей, затрачиваются большие средства. И нужно сделать все для того, чтобы все это не оказалось впустую из-за какого-нибудь пустяка…

В справедливости сказанного я имел возможность убедиться потом не раз, но особенно врезалось в память одно чрезвычайное происшествие. Примерно через год после начала подготовки нам предоставили почти двухмесячный отпуск, который я решил провести на Дальнем Востоке, чтобы не оторваться от жизни «своего» региона: поездить по нему и написать оттуда несколько больших статей для «Литературки». Все шло отлично, но недели за две до возвращения в Звездный я здорово приболел. Начались жуткие боли в горле, ломота в суставах, шее, пояснице. Врач поставил «фолликулярную ангину» и прописал полный покой. Неделю провел дома, но болезненное состояние не отпускало, и я решил: все, баста! Как нередко поступал в подобных случаях, начал бегать кроссы… затем – баня с ледяной ванной… Ан нет! Ничего не прошло, а накануне отлета в Москву отключилось еще и правое ухо.

Через три дня возобновлялись занятия в Звездном. Я приехал туда, так окончательно и не вылечившись, но вроде бы стал лучше себя чувствовать. Днем даже провел полчаса на силовых тренажерах, поплавал в бассейне, посидел в сауне, а ночью… Готовясь ко сну и слегка кашлянув, вдруг ощутил во рту непривычный сладковатый привкус. Ничего еще толком не понимая, подошел к раковине и, когда сплюнул туда, чуть не упал в обморок. Белоснежная раковина окрасилась в интенсивно алый цвет моей крови. Надеясь, что она из зуба или десны, я выдохнул интенсивно, сплюнул – и новая порция крови из дыхательных путей ушла в сливное отверстие. При этом я четко услышал какое-то бульканье в груди. То ли в легких, то ли в трахеях или бронхах.

Боже мой, как я перепугался! Ну, как и положено мужчине, да еще и будущему космонавту… В этом судорожном состоянии забылся тревожным сном, но часа в четыре ночи кровь повторилась. Тут я уже окончательно понял, что это… конец, подготовка и полет в космос завершены, и как-то тупо и обреченно начал собирать вещи в больницу. Если, конечно, останусь жив к утру. Часов в семь позвонил сначала домой своей теще, врачу-педиатру – она посоветовала сделать анализ на туберкулезную палочку. А затем – нашему врачу в ИМБП, Ларисе Михайловне Филатовой. Уж не знаю, какой у меня был голос, но она, кажется, прониклась серьезностью ситуации и начала морально готовить меня к очень неприятной процедуре бронхоскопии. Подтвердила, что готова положить меня в стационар института хоть сегодня, но все же посоветовала сначала обратиться к врачам Центра.

По дороге в медицинский корпус (естественно, ни о каких занятиях я уже не думал – ведь собраны были все вещи для эвакуации из Звездного) я вспомнил еще свою маму, умершую в 56 лет из-за хронической болезни легких, и в кабинет главного терапевта Владимира Александровича Махалева входил, готовый ко всему.

– Это у тебя просто какой-то сосуд в легких лопнул, – спокойно, будто речь идет о какой-нибудь занозе, прокомментировал ситуацию терапевт. – Наверное, перенес инфекцию, напрягся чуть больше обычного при кашле – вот он и не выдержал…

– И что же мне теперь делать? Что со мной будет?.. – начал я, не веря его невозмутимому тону и ожидая немедленной команды «в больницу!»

– Да не надо ничего особенного делать. Только анализ крови на РОЭ сдашь, а там – посмотрим…

РОЭ вместо 3–5 оказалось целых 16! «Ого-го, – думаю, – туберкулез, как минимум». А он: «Вот видишь… Инфекция, о чем я и говорил… Она еще тебя не отпустила. Придется немного полечиться». И, выписав какие-то лекарства от ОРЗ, посоветовал несколько дней поменьше заниматься спортом, а больше – отдыхать…

Через три дня я уже работал в космическом скафандре «Орлан» под водой на макете станции «Мир», и это, одно из самых необычных и трудных испытаний, прошло для меня более чем успешно. Впрочем, я сильно забежал вперед, а в первые недели в Звездном меня волновали совсем другие проблемы.