Чтение онлайн

«Отныне этот необычный, почти недоступный для простых смертных мир, станет на долгое время моим… Я должен буду подчиниться его ритму, законам. Передо мной открываются потрясающие возможности физического совершенствования, испытания таких эмоций, о каких невозможно было даже мечтать. Я имею уникальную возможность исследовать самую необычную и закрытую сферу человеческой деятельности, начинающуюся на Земле, но направленную от нее… Мне необходимо будет максимально погрузиться в эту жизнь, стать органической частью ее. Но в то же время полностью сохранить себя как профессионала-журналиста, остаться самим собой, несмотря на жесткий пресс этого мира, его внутреннее устройство, направленное на подчинение каждого индивидуума, попавшего в его объятия…»

Так думал я, идя по утрам живописной аллеей из профилактория к учебным корпусам, переходя из аудитории в аудиторию, от теории полетов и космической навигации к физподготовке и системе йоги с медитацией. И чувство эйфории от прикосновения к чудесному миру, ведущему меня к высокой мечте, время от времени сменялось неприятным гнетущим ощущением привязанности к Звездному на довольно длительный срок. Стремительной птицей вдруг мелькала мысль о недавней свободной жизни и работе на Дальнем Востоке, но в конце концов все «устаканивалось». Я убеждал себя, что в любой момент могу отсюда убраться, и на этом недолгий конфликт с самим собой заканчивался. После чего я с повышенным вниманием и интересом бросался к новой дисциплине. Ну, например, основам ЭВМ и персональным компьютерам, которые тогда были советским журналистам в новинку.

Недели через три вдруг пришло ясное ощущение несоответствия того, что я здесь получаю, с тем, для чего сюда пришел. Это было не только у меня, но, похоже, у всех «гражданских» журналистов. Верхней точкой перелома, пожалуй, можно считать робкий вопрос Светы Омельченко на одном из занятий по теории полетов пилотируемых космических аппаратов, когда преподаватель методично разъяснял очень далекие от журналистики вещи да еще заполнял доску всевозможными формулами и расчетами.

– Простите, а что такое «тангенс»? – как бы между делом спросила она.

И вдруг, увидев, как прекратил лекцию молодой капитан и застыл в немом ужасе от такого, по его мнению, невежества, и чтобы как-то смягчить произведенный этим вопросом неожиданный эффект, слушательница, кандидат в космонавты, спокойно добавила:

– Да вы не волнуйтесь так. Я все-все понимаю, вот только про тангенс мне расскажите…

Это было, конечно, смешно – не знать проходимого еще в школе отношения двух катетов прямоугольного треугольника, – но не надо забывать, что та же Светлана окончила школу почти двадцать лет назад, и все мы были чистыми гуманитариями. А я, хотя и имел первое биологическое образование и даже сдавал в свое время в университете высшую математику и физику, но тоже очень быстро ощутил на себе жуткий пресс запредельного для моих мозгов обилия технической и прочей космической информации. Порой, в попытке понять, разложить по своим гуманитарным полочкам в мозгах доносимые до нас тонкости системы управления движением космического аппарата или принципы работы бортового вычислительного комплекса дело у меня доходило до скрипа зубов, слез из глаз и настоящего психического ступора. Мне довелось закончить два университета по различным специальностям, но никогда, никогда не приходилось работать с таким напряжением, как это было в Центре подготовки космонавтов!

Со временем я, конечно, начинал разбираться во всех этих умопомрачительных сложностях все больше и больше, мозги как-то перестраивались на новый способ работы, но все это давалось высокой ценой. Например, у меня практически не оставалось времени для журналистской работы. Я не мог заниматься своей профессиональной деятельностью вечером после лекций из-за очень приличной усталости. Эмоций хватало только на ведение дневника, а заранее поставленные творческие задачи все отодвигались и отодвигались на «потом». Это порождало массу вопросов и внутренних сомнений.

«Да, наверное, можно постичь все эти премудрости управления космическим кораблем, освоить приемы звездной и солнечной навигации, досконально разбираться в системе бортового обеспечения электроэнергией. Но каких это потребует жертв и изменений моего сознания, мышления? Если через два года я стану профессиональным космонавтом, то останусь ли профессиональным журналистом? Сохранится ли у меня особо ценный в моих журналистских замыслах взгляд на космическую деятельность – взгляд наблюдателя со стороны – или я сам превращусь в винтик этой сложной машины. Так что на вопрос „Ну, как там, в космосе?“ буду недоуменно пожимать плечами, не понимая, что такого особенного хотят от меня услышать и что поразительного можно рассказать об обычной человеческой работе?»

Задавая себе эти и другие, не менее сложные и острые вопросы и пытаясь дать на них ответы, я невольно снова вспомнил одно из первых своих посещений Звездного городка. Когда меня вместе с несколькими другими журналистами привезли сюда из ИМБП для особых медицинских обследований, и где-то между кабинетами врачей нам удалось поговорить с только что вернувшимся из полета бортинженером Александром Серебровым.

– Что самое трудное, на ваш взгляд, в космической подготовке? – спросил его тогда кто-то из нас, имея в виду перспективу в скором времени оказаться в Звездном на его месте и знать к чему готовиться.

Он надолго задумался, а потом вдруг сказал совершенно неожиданное:

– Пройти все это. Ведь тут стольким людям надо на хлеб зарабатывать, и каждый из них норовит как можно больше в тебя своего впихнуть, чтобы доказать свою необходимость в Центре. От этого просто дуреешь. И полет в космос становится освобождением от этой пытки…

Тогда я не понял его странного ответа. А вот теперь начал ощущать все это на собственной шкуре. Мучительная пытка, не сравнимая ни с какими физическими нагрузками и испытаниями.

Хотя я ни с кем из коллег не делился своими сокровенными переживаниями, но, похоже, они тоже испытывали нечто подобное. Во всяком случае, мы несколько раз всем нашим небольшим коллективом обращались к руководству ЦПК с просьбой изменить наш учебный план. Убрать или сократить до ознакомительного объема специальные, технические дисциплины и дать нам больше практических занятий на макетах станции и корабля, а также освободить хотя бы день для своих профессиональных занятий. Нас внимательно выслушивали, кивали в ответ, что-то и впрямь менялось. Но все равно я очень хорошо помню, что до последнего дня продолжался этот суровый, невидимый бой за сохранение себя как личности со своими взглядами на все происходящее в этом необычном мире, как профессионала-журналиста, готовящегося в космическую экспедицию с особой, гуманитарной миссией. Но даже не это оказалось самым трудным в долгом «космическом» пути. О нем чуть позже.

Вообще, я могу представить ощущения местных преподавателей, в основном военных, от соприкосновения с вольными журналистами. И немного посочувствовать им. Ведь они-то привыкли иметь дело с военными летчиками, инженерами закрытых КБ да немногими врачами, которые попадали сюда по своей профессиональной принадлежности к космическим проблемам и были, прямо скажем, людьми подневольными. Мы же – совершенно иное дело. Во-первых, чтобы попасть сюда впервые в истории нашей страны мы прошли открытый всесоюзный конкурс. Во-вторых, были ужасно далеки от техники и любой математики. В-третьих, как я уже говорил, привыкли к довольно-таки вольному существованию.

Наша разношерстная компания, несомненно, привлекала к себе особое внимание и вызывала противоречивые эмоции, поскольку мы вносили в устоявшуюся годами и десятилетиями размеренную и закрытую жизнь военной организации мало знакомые ей элементы свободной, независимой жизни. Я бы сказал, что мы стали проводниками вовсю бушевавшей снаружи демократии в этот особый военно-космический мир. И, как эта самая демократия несла обществу массу хорошего и не очень хорошего, так же, думаю, и мы не всегда представали в глазах местных обитателей в лучшем свете и являлись для них безоговорочным примером.

Как во всякой военной организации, в Звездном городке все было расписано натурально по минутам. Начало первой лекции в 9.00 – и преподаватель появлялся в учебном классе именно в это время. В крайнем случае, – чуть раньше. Но наша гражданская компания не привыкла жить в таких строгих рамках, и если поначалу графики еще как-то выдерживались, то постепенно – то там, то здесь – начинались сбои. Наши лекторы сносили подобное стойко. Во всяком случае, не припоминаю ни одного упрека по этому поводу. Я очень переживал любое опоздание, поскольку считал, что доставляю этим военному человеку особые переживания. И вот, как-то спешим мы с киевлянином Юрой Крикуном в очередной раз на лекцию. Опаздываем, естественно. Подходим к лестнице, и я бегом бросаюсь вверх, на четвертый этаж.

– Подожди, – осаживает меня Юра, при этом явно не смертельно задыхается от усилий, – куда так гонишь?

– Да ведь опаздываем… Уже минут пять с начала занятия прошло. Неудобно перед преподавателем.

– Ничего, пусть привыкают…

Привыкать приходилось всем: им – к нашему поведению и чуть ли не нулевой технической подготовке, нам – к местным порядкам и требованиям учебного плана. Худо-бедно, но мучительный процесс этот не стоял на месте.

Однако случались вещи, к которым привыкнуть было невозможно. Они обрушивались подобно снегу среди теплого лета и вносили невообразимое смятение в сознание. И заставляли всерьез задумываться о целесообразности дальнейшего пребывания в Звездном.

Получилось так, что практически одновременно с моим переездом в Центр подготовки космонавтов моя жена отправилась на длительную стажировку в Англию, которая должна была продлиться почти год. Перспектива столь длительной разлуки вносила, конечно, определенную нервозность в первые, и без того тяжелые, недели вхождения в ритм учебной космической жизни. Да еще постоянные проблемы со связью: ни туда, ни оттуда невозможно было позвонить близкому, но находящемуся очень далеко, в другом мире, человеку – услышать ее голос, перекинуться хотя бы парой слов. Потому мы решили, что через месяц-полтора я ненадолго приеду в Лондон, тем более что на грядущие ноябрьские праздники выпадала чуть ли не целая свободная неделя…

Эту поездку я, естественно, собирался использовать и для журналистских целей – потому через знакомых была договоренность с известной в Англии газетой «Гардиан» об официальном приглашении редакции посетить Лондон, подготовить для них статью об одной из актуальных проблем Дальнего Востока. Речь шла о ситуации с Южными Курилами и отношении жителей островов и самой Японии к будущему этих спорных территорий – буквально накануне начала занятий в Звездном городке мне посчастливилось побывать и на этих наших островах, и на японском острове Хоккайдо. Одновременно я планировал провести широкую кампанию по привлечению средств массовой информации других стран к первому полету журналиста в космос. Тем более, что за несколько дней до получения английской визы ко мне обратились старые знакомые из японской газеты «Хоккайдо симбун» с предложением начать через их газету открытую переписку с японским ученым, готовящимся в США к полету на американском шаттле. Это была потрясающая возможность расширения моей идеи об осмыслении выхода человечества за пределы Земли – я прекрасно понимал, что для ее реализации меня одного не хватит и нужно опираться на опыт, взгляды, чувства других людей. И на следующий же день после их предложения мое письмо японскому коллеге, кандидату в космонавты на другом конце планеты, было готово.

Задержка приглашения из «Гардиан» и получение английской визы изрядно помотали нервы, но, в конце концов, буквально за два дня до вылета, авиабилет до Лондона на 10 ноября 1990 года был у меня в кармане. Несмотря на все свое свободолюбие и независимость во всем, я прекрасно понимал, что нахожусь сейчас на особом положении и потому приложил все усилия, чтобы официально оформить свое довольно длительное отсутствие на занятиях в Звездном. В бестолковой предпраздничной суете с огромным трудом разыскал нашего журналистского босса, Владимира Губарева, и неожиданно легко получил от него «добро» на отъезд. Гораздо сложнее было в Центре. Начальника подготовки генерала Шаталова и командира отряда космонавта Волкова не оказалось в городке, и по неукоснительно соблюдающейся тут субординации я обратился со своей просьбой к его заместителю, космонавту Анатолию Березовому. Написал длинное заявление с изложением сути обращения и планируемого отсутствия. Тот принял мое заявление, пообещал передать его начальству и пожелал счастливого пути…

Надо же было такому случиться, что возвращался я из Лондона в Звездный в тот самый день, когда с советского космодрома Байконур, на советской ракете «Союз» стартовал в космос японский журналист – 47-летний репортер из частной телекомпании Ти-Би-Эс Тояхиро Акияма. Не знаю, как у других, но у меня состояние было гнуснейшее. От бессилия перед тупой и глупой несправедливостью, которая была допущена не ко мне лично, нет! – ко всем советским журналистам, ко всем нашим людям – этим нагло, цинично проданным полетом. Господи, сколь наивен я был тогда в своем возмущении поведением государства в отношении к своим гражданам. Какие это были еще цветочки по сравнению с теми ягодками, которые ждали страну через несколько лет!

Но в то время происшедшее сильно шокировало. Я не могу сказать, что для меня все рухнуло, но предстоящий наш полет и оставшаяся подготовка к нему уже не вызывали былого энтузиазма, острого желания пойти на все и пережить любые трудности на ожидающем меня пути. Это был если не удар по голове, то плевок в лицо – точно. От физической боли можно было отвлечься, забыть ее. В конце концов, она проходит, а вот моральное унижение не сотрешь никакими способами – с ним надо жить. Тошно было думать о занятиях в Звездном. Зачем? Кому теперь нужен наш полет, когда утрачен такой важный приоритет? Стоит ли напрасно терять время и продолжать засорять голову бессмысленными техническими знаниями? Какое я вообще имею право впустую тратить народные деньги, есть балыки и шоколад в то время, когда половина страны по-настоящему голодает?

Во власти этих тяжелых мыслей и трудных вопросов приехал я в ЦПК после почти трехнедельного отсутствия. Я рассчитывал найти поддержку своим сомнениям среди коллег-журналистов и, быть может, даже среди преподавателей. Но неожиданно обнаружил нечто совсем иное. Во всяком случае, среди коллег-журналистов. Мои собратья по перу были целиком погружены в процесс постижения сложнейших космических наук, подготовки к близящимся первым экзаменам и зачетам, получения удовольствия от удобной и комфортной жизни в Звездном городке.

– Да, японец полетел. Это, конечно, неприятно, но не смертельно. Наша-то жизнь продолжается, и нам надо готовиться к своему полету, который обязательно состоится…

Так или примерно так думало большинство из них. Пожалуй, только киевлянин Юра Крикун испытывал похожие на мои эмоции. Он на чем свет стоит клял наше дорогое государство, всерьез говорил об отъезде из Звездного и даже почему-то высказал удивление моим возвращением из Англии.

На следующий день меня вдруг срочно пригласили к начальству. Как выяснилось, для разбирательства по поводу длительного отсутствия на занятиях. В присутствии командира отряда космонавтов Александра Волкова начальник Центра подготовки, генерал Владимир Шаталов сразу начал с обвинений: дескать, это небывалый случай, чтобы кто-то отлучился с подготовки на такой срок без получения личного разрешения командира. Вопиющий случай, требующий немедленного отчисления из ЦПК. Все мои веские аргументы – о разрешении на отъезд нашего журналистского руководства, о невозможности найти накануне отлета кого-либо из главных людей в Звездном, об оставленном обстоятельном заявлении, о профессиональном характере поездки – он будто не замечал. И продолжал гнуть свою линию. Я все никак не мог понять истинную причину его возмущения, пока, наконец, он сам не начал говорить открытым текстом:

– Странные у вас объяснения: будто не было времени уведомить меня. Будто визу получили за два дня. У нас тут люди, когда оформляются за границу, тратят на это по два месяца и не то, что предупредить руководство – успевают новое звание за это время получить! И потом, я понимаю, уехал бы в Саранск или Ленинград, а то – в Лондон…

– А какая разница? – искренне удивился я.

И вслед за этим было произнесено нечто, ошеломившее меня не менее первого прыжка с парашютом:

– Вы же носите высокое звание члена отряда космонавтов… А вдруг вы там, в Лондоне, ну… что-нибудь унесли бы из магазина? Это же – тень на всех наших космонавтов…

Наверное, я очень наивный человек, идеалист. Верю всегда в лучшее в людях. Потому, когда случаются такие открытия, будто заново рождаюсь. И вместо простой констатации случившегося и учета подобного в своих дальнейших действиях, начинаю комплексовать, рефлексировать. Пересматривать взгляды на жизнь, обобщать. Вот и теперь я всерьез задумался о смысле дальнейшего пребывания в отряде космонавтов. Что мне здесь делать, зачем я здесь, если тут могут зародиться такие подозрения в мой адрес? Нужен ли мне полет в космос такой ценой – ценой такого унижения?..

То был тяжелый момент пребывания в Звездном. Вообще, вопрос о поставленной цели, мечте и заплаченной за нее цене – особая тема. Она то и дело возникала на протяжении всей моей дороги в космос. И не только передо мной. Еще на этапе медицинского отбора я с ужасом услышал о вырванных здоровых зубах, вырезанных гландах и прооперированных переносицах, о многом другом, на что приходилось идти людям, решившим ступить на этот необычный и внешне привлекательный путь. Кое-что из этого было обещано и мне в случае реального космического полета. Слава Богу, с резаньем переносицы и вырыванием зубов решили обождать на этапе общекосмической подготовки. Уже в Звездном, когда мы узнали о больших проблемах, вставших перед пилотируемыми запусками в космос нашего «Бурана» и планирующимся в ближайшее время очередном его беспилотном полете, Юра Крикун сильно меня озадачил:

– А ты согласился бы полететь на нем в качестве испытуемого, с тем уровнем гарантий на нормальное завершение полета, какой существует сейчас? Ведь это был бы реальный шанс слетать в космос. Я бы, пожалуй, согласился…

Я не уверен, что, дойди дело до полета и появись хоть какая-то угроза жизни, наиболее симпатичный мне из всех находящихся в отряде на подготовке журналистов был бы безоговорочно последователен. Он еще во время медицинского отбора в запальчивости заверял окружающих, что готов отдать… почку ради полета в космос. Правда, тут же уточнял: «…но только после того, как слетаю и вернусь на Землю».

В Звездном городке живет и работает в Центре подготовки космонавтов интереснейший человек и блестящий специалист в области космической техники, который попал в отряд в один из первых наборов. Он был в группе кандидатов на нашу лунную программу, которая после двух неудачных запусков мощнейшей ракеты так и не осуществилась в пилотируемом варианте. Слишком велики оказались технические проблемы. Упрощенно говоря, с человеком на борту она могла взять топлива только в одну сторону. Так вот, когда стало известно, что программе этой конец, и все мечты о полете у него рушатся, этот человек всерьез заявил, что готов лететь на таких условиях. Без возвращения на Землю…

Его зовут Михаил Бурдаев и, как бойца невидимого фронта, его практически никто не знает за пределами Звездного городка да узкого круга специалистов области, в которой он работает.

– Неужели вы действительно готовы были отдать жизнь за этот первый в истории человечества полет к Луне и погибнуть там, вдали от родной планеты? – спросил я его, когда над полетом советского журналиста нависли первые тучи, и я сам начал задумываться над подобными вопросами.

– А почему нет, если бы была разработана великолепная научная программа, выполнив которую, можно было закончить свой путь на этом свете?.. Естественно, просто так я свою жизнь не отдал бы – сделал бы все, чтобы вернуться. У меня были друзья-баллисты, которые снабдили бы меня некоторыми секретами экономии топлива при полете к Луне. Но к моим предложениям не отнеслись всерьез. Кто же у нас тогда мог официально взять на себя ответственность за верную смерть?!

Однако, дело тут вовсе не в ответственности за чужую смерть. Но история Михаила Бурдаева – впереди.

Переживания же, посетившие меня после выдвинутого начальником подготовки космонавтов подозрения в том, что я могу что-то украсть из супермаркета в далеком Лондоне, были, конечно, несравнимы с подобными. Но, совпавшие по времени с полетом японского журналиста, они впервые заставили меня не на шутку задуматься над всем происходящим со мной, с нашим полетом. Да, это был действительно тяжелейший момент пребывания в Звездном. Нанесенное мне оскорбление и состоявшийся-таки полет японца толкали к завершению космической подготовки и немедленному отъезду из Звездного городка.

Наверное, так и следовало поступить. А я засомневался. Начал убеждать себя, что генерал Шаталов – это еще не весь Центр подготовки. И это было, конечно, верно, потому что кроме него с нами работали десятки специалистов, которые вкладывали в свое дело, в нашу подготовку всю свою душу. К тому же, я прекрасно понимал, что отнюдь не в Звездном городке принимаются решения о том или ином полете, о той или иной кандидатуре на полет. Здесь лишь даются рекомендации по здоровью космонавта, и оценивается уровень его профессиональной подготовки. А еще мне не давало покоя, брошенное тем же Шаталовым сомнение в благополучной сдаче мной предстоящих экзаменов и зачетов – я ведь пропустил довольно много занятий. Мой уход мог быть расценен, как боязнь идти после этих пропусков на предстоящие очень нелегкие испытания. Не мог я в такой ситуации все бросить! Ужасный был момент. И я остался. И первый, сложнейший экзамен по космической баллистике сдал на «отлично».

С нашим же полетом творилась какая-то чехарда. То прошел слух, что он состоится летом этого, 1991 года, потом эта дата сдвинулась на осень. Потом заговорили о полете уже после завершения подготовки, в 1992 году. И будто бы один из двух оставшихся в Звездном журналистов полетит на нашем «Союзе», а другой – через некоторое время на американском шаттле. Это были совсем уже фантазии, но невозможно было подумать, что вся огромнейшая и дорогая работа по подготовке шестерых человек к полету в космос может оказаться напрасной. Так хотелось верить, что мечта может осуществиться! И я верил.

Когда мы заводили разговоры о сомнениях по поводу нашего полета с единственным оставшимся в Космической комиссии и изредка допускавшим нас до себя ее председателем Владимиром Губаревым, то неизменно слышали успокаивающие заверения. Мол, все идет по плану, полет обязательно будет, а ваше дело – на совесть овладевать новой квалификацией космонавта и побольше писать из Звездного статей на космические темы. Дескать, Горбачев обещаний на ветер не бросает. А потом был август 91-го, когда развалился великий Союз Советских Социалистических Республик. И сам великий Горбачев стал никем в новой России. Вроде бы после этого на нашем полете должен был быть поставлен жирный крест, а мы с миром, ну, и, может быть, с корректными извинениями – отпущены к своим профессиям.

Но не тут-то было! После двухмесячного отпуска занятия возобновились, как ни в чем не бывало, да еще с удвоенным напряжением. Все-таки в государстве нашем великую силу имеет единожды составленный и утвержденный план. Даже в переставшей существовать стране план этот продолжал жить своей неповторимой и неукоснительной жизнью. Вот мы его и выполняли. Мы и наши преподаватели. План нашей общекосмической подготовки.

В каком-то смысле нам и мне лично, конечно, невероятно повезло. За полтора года в Звездном удалось увидеть, испытать, ощутить, пережить столько, на сколько иным людям не хватает и жизни. Сейчас уже прошли годы с той поры и, вспоминая ее, я сам удивляюсь всему происшедшему и иногда не могу поверить, что все это произошло со мной. Но бесстрастные страницы дневника подтверждают: да, было – и снова заставляют сердце биться с повышенной частотой. Вот одна из страниц того жаркого лета 91-го:

«…Продолжается бой, самый тяжелый мой поединок за выживание. За профессиональное выживание как журналиста. Все труднее и труднее становится писать задуманные статьи. Да и задумывается не так уж много. Статью о возмутительно привилегированном положении иностранцев в Звездном и тревожной ситуации в нашей пилотируемой космонавтике не могу закончить вот уже третью неделю. Затягивают феерические будни подготовки: прыжки с парашютом, а вот теперь уже – полеты на невесомость, полеты на истребителе.

Испытал уже невесомость. Не могу сказать, что это нечто сверхъестественное. Только лишь – довольно приятное состояние. Удивительно, но это оказалось очень, очень похоже на те полеты, что совершал я во сне многократно. За тем лишь исключением, что во сне я мог свободно управлять своим телом во время полета, а здесь после толчка движешься в одном направлении и ничего не можешь изменить в этом движении, если не обретешь какую-нибудь опору. За три-четыре часа мы совершили два вылета на специально оборудованном самолете Ил-76: в каждом по десять „горок“, во время которых и наступает 25-секундная невесомость. Всего, значит, 9 минут чистой невесомости. Оба раза едва не дошло до тошноты, но умудрился сдержаться. А вот Паше Мухортову и Юре Крикуну, которые летали в одной тройке со мной в первом полете не повезло. Хотя, кто знает… Говорят, после приступа тошноты и освобождения желудка намного легче переносить это испытание. Насколько я могу судить по собственному опыту, наиболее тяжела для организма не сама невесомость, а переходы от нее к перегрузкам, когда самолет описывает нижнюю часть синусоиды и начинает взмывать вверх. В этот момент перегрузка доходит до 2 G, ну и в сочетании с недавней невесомостью, делает свое гнусное дело. Как я уже усвоил, главное тут – не дергаться, не двигать головой и сильно не напрягаться.

Не менее интересным оказался и первый полет на учебно-боевом истребителе „Л-39“. Мой инструктор Яша Базаев, приятный и решительный человек, сразу же продемонстрировал мне чуть ли не все фигуры высшего пилотажа: бочки, штопор, петлю Нестерова, полу-петлю, боевой разворот. Перегрузки до 5 G, а я не одел даже противоперегрузочный костюм. Жуть! Но ничего, сдюжил. А пару бочек, „мертвую петлю“ и еще что-то из высшего пилотажа сделал даже сам. Необычайно приятное чувство управлять самолетом. Он слушается, кажется, даже твоих мыслей. Во втором вылете вел самолет до взлета и чуть ли не до полосы при посадке. Никогда бы не поверил, что в первых же полетах буду делать такое.

После первого дня невесомости была довольно-таки тяжелая ночь. Только-только начал засыпать, как начались непонятные вестибулярные штучки… То „подбросит“ меня к самому потолку, то ноги „закинет“ за голову, то еще что-нибудь в этом роде. Лежишь на кровати, уже находишься в полудреме – и тут полное ощущение этаких полетов. Даже испугался немного, потому что шло время, а эти тревожные ощущения не проходили. Только в шестом часу немного забылся сном. А без четверти семь – подъем на первые полеты на истребителе. Закралась даже подленькая мыслишка отказаться от них под каким-нибудь благовидным предлогом – все-таки такое испытание да после почти бессонной ночи. Но опять же… выдержал. Больше того, после всех этих мертвых петель, штопоров и сопутствующих им перегрузок заснул ночью, как убитый. Без вестибулярных штучек. Ко всему-то привыкает человек…»