Чтение онлайн

Маляр умолк. Его старческое худощавое лицо как-то странно скривилось. Может быть, так плачут убийцы...

Когда Семенов закончил свою исповедь, тень Нины выплыла из помещения.

Тяжелое молчание, воцарившееся в кабинете и продолжавшееся несколько минут, прервал подполковник Коваль:

– Два месяца Нина Андреевна выхаживала вас в больнице...

Маляр молчал.

Прокурор, ломая спички, закурил сигарету.

– Подпишите страницу, - сказал следователь.

Владимир Семенов неловко взял ручку и подписал. Подписал и его брат.

Следователь начал новую.

– После убийства вы вырвали у убитой золотые коронки?

– Да. Но сперва узнал, жива она или нет.

– Каким образом?

– Поднял ее ноги и бросил их. Они упали, как падают у мертвых. Потом и коронки снял.

– Каким инструментом?

– Руками, то бишь пальцами.

Все посмотрели на ревматические, но еще сильные руки убийцы.

– Одними пальцами снять коронки невозможно. Зубные техники обычно распиливают их.

– Я в войну научился. Когда немцы расстреливали, меня заставляли коронки снимать.

– Без зубов?

– Да. Иначе потом морока - кость выковыривать.

– Где эти коронки?

– Дома у меня, в Брянске. На кухне, под половицей.

– Дальше.

– Я хотел облить ее спиртом и ацетоном. Но она все равно не сгорела бы, потому что пошел дождь. Тогда я порвал на ней платье, расцарапал ногтями ноги и живот.

– Зачем?

– Так велел Константин.

– Дальше.

– Когда царапал, она еще вздрагивала. Я схватил ее ридикюль и быстро побежал. Уйти надо было, пока земля не намокла, потому что на мокрой земле после дождя могли остаться следы.

– А молоток оставить на месте преступления вам тоже брат посоветовал?
– спросил следователь.

– Он.

– Подпишите...

Вызванный прокурором конвоир увел Семенова-старшего.

Подполковник, не обращая внимания на оставшегося в кабинете бывшего управляющего, отвернулся к окну.

Запотевшие стекла подрагивали под ударами ветра. Летела пороша. Пустынная улица виделась Ковалю мертвой женщиной, холодной и безучастной ко всему. На душе у подполковника было тоскливо и гадко. Всего одну минуту стоял он у окна, потом снова сел к столу.

Служба требовала, чтобы он взял себя в руки и до конца выполнил свои обязанности.

– Константин Семенов, вы подтверждаете последние показания брата? спросил следователь.

– Да, - немного поколебавшись, ответил бывший управляющий.

– Теперь ответьте еще на один вопрос, - сказал прокурор.
– Почему вы пошли на убийство своей жены? Ведь Нина Андреевна любила вас и, кажется, была единственным человеком, которого и вы по-своему тоже любили?

– Я боялся, что она меня выдаст и мне не простят прошлое... Это был какой-то дьявольский круг, из которого я никак не мог вырваться. Сколько сил потрачено, сколько страданий! Песок и ветер, холод и зной, и колодцы, колодцы, колодцы... Дни без отдыха, ночи без сна. И все насмарку?! Я Иван Васильевич Петров, поймите меня, Иван Филиппович, - и вдруг снова никто и ничто, пустое место!.. Нет, я не пережил бы этого!..
– и бывший управляющий закрыл лицо руками и зарыдал.

38

Наконец о н и пришли.

Через сколько дней?

А может быть, лет?

Сосновский потерял ощущение времени. Но все же, наверно, после приговора много воды утекло, он даже перестал ждать э т и х л ю д е й, и ему казалось, что все уже было и что он давно уже не на белом свете, а мчится в мире потустороннем, частицей чего-то вечного и бесконечного...

Но, услышав в коридоре не в обычное время раздачи пищи, а в неурочный час шаги людей, он внезапно ощутил, что еще жив и что ему придется сейчас пройти через ужасную неизбежность. Охваченный диким страхом, он забегал по камере.

Когда камеру отперли, его обнаружили забившимся в угол, скорчившимся и съежившимся за койкой, словно пытающимся стать маленьким, незаметным.

Несколько секунд надзиратель и дежурный офицер молча смотрели на него. Он тихо постанывал, как пойманный зверек.

– Сосновский, - сказал дежурный офицер, - на выход!

– Нет, нет!
– художник распрямился, как пружина.
– Нет!
– закричал он снова, закрывая руками лицо.
– Я не пойду! Не пойду!

Всклокоченный, с белой, поседевшей в камере головой, с вытаращенными глазами, он был похож на умалишенного.

Потом, словно поняв, что сопротивление бесполезно, зажмурил глаза и покорно протянул руки вперед, чтобы можно было надеть на них наручники.

Удивленный тем, что обошлось без наручников, Сосновский раскрыл глаза и испуганно осмотрелся. Словно слепой, ощупывая стены, он послушно вышел в коридор, в сопровождении конвоя прошел через несколько железных дверей и вскоре очутился в тюремном дворе.

Ярко светило солнце. Художник жадно вдохнул свежий воздух, который после долгого пребывания в камере опьянил его, и, пошатнувшись, снова закрыл глаза. Его поддержали чьи-то сильные руки.

Потом началось совсем непонятное. Опомнившись, он увидел, что сидит в машине, в обыкновенной, без решеток на окнах. А рядом с ним - подполковник Коваль и какой-то незнакомый человек.

Машина выехала из тюремного двора и помчалась по улицам. Все происходило совсем не так, как представлял себе Сосновский, в течение долгих дней и ночей пытаясь нарисовать в воспаленном воображении мрачную картину своего последнего часа. Он снова видел улицы, дома, людей, очень много людей. Некоторые из них останавливались и смотрели вслед машине, которая, беспрерывно сигналя, мчалась с огромной скоростью, как на пожар.

Еще окончательно не придя в себя, он очутился в большом светлом кабинете, где увидел прокурора, обвинявшего его на суде, следователя Тищенко, комиссара милиции, человека в белом халате и еще какого-то незнакомца с блестящими черными глазами. Человек этот сидел за большим столом и, когда Сосновский вошел, встал и представился. Это был областной прокурор.

Словно во сне, художник опустился в предложенное ему кресло. Заместитель прокурора Компаниец, обвинявший его на процессе, и следователь Тищенко прятали глаза. Комиссар милиции встретил Сосновского взглядом, в котором художник уловил и доброжелательство, и неловкость.

– Юрий Николаевич, - очень вежливо, пожалуй, даже мягко произнес прокурор области, - мы пригласили вас сюда, чтобы сообщить вам радостную весть. Вы освобождены...
– Прокурор сделал паузу, наблюдая за художником, который все еще удивленно и испуганно осматривал и кабинет и находящихся в нем людей.
– Вы свободны, - уже тверже повторил прокурор.
– Пленум Верховного суда республики снял выдвинутое против вас обвинение и приговор отменил.

Сосновский хотел что-то сказать, но не смог. Ему стало душно. Он облизал языком пересохшие губы и начал судорожно хватать ртом воздух. Бледное лицо его стало красным, потом опять побелело, и он вдруг скорчился от боли, которая внезапно пронизала все его тело.