Чтение онлайн

Неожиданно он услышал негромкий и четкий перестук железных колес о рельсы.

И почти тотчас из дождя выплыл локомотив, прошел мимо, а за ним потянулись грузовые вагоны и платформы. Вагоны плыли очень медленно, словно приглашая вскочить и катиться в только им известном направлении, катиться куда угодно — везде будет лучше, чем здесь.

Лешка превозмог боль и подошел вплотную к двигающимся вагонам. Мимо пошли цистерны, и вскочить на площадку не удалось бы, хотя скорость была очень невысокой. Цистерны, пахнувшие даже в дождь, шли и шли, только в самом конце Лешка различил открытую платформу.

Он повернулся ей навстречу спиной, сделал для разгона несколько шагов, подпрыгнул, за что-то ухватился, подтянулся, перевалился и — оказался на дне низкой платформы с открытыми бортами.

Он лег на спину, и мысль о том, что каким-то чудом удалось остаться живым после этого трюка, пришла не сразу.

Он встал на колени и пригляделся. В конце платформы громадной бесформенной кучей был навален брезент, кое-как обвязанный тросом.

Он дополз до брезентовой кучи и залез под нее.

Внезапно состав начал набирать скорость.

Лешка сжался в комок, укутался в жесткий, как жесть, брезент и старался ни о чем не думать, а только сосредоточиться на полыхающей в боку боли, чтобы подавить ее, справиться с ней, во всяком случае, настолько, чтоб не терять сознание и не орать.

Порожний состав нес его сквозь дождливую ночь неизвестно куда.

Сознание медленно прояснялось из мути беспамятства. Поначалу стало холодно. Потом он услышал тишину — колеса больше не стучали по рельсам, не скрипела старая платформа. Поезд стоял на месте.

Слышались чьи-то голоса — спокойные и деловые.

Брезент тяжелой мокрой грудой давил на тело.

Надо было вылезти из-под него, встать и начать жить. Снова что-то делать, чего-то желать.

Лешка выполз из-под брезента.

Тусклое солнце светило с белесого неба.

Лешка плохо различал окружающие предметы — они расплывались и качались перед глазами. Наконец понял, что платформа стоит на станционных путях, посреди длинных шеренг пустых составов, а за вагонами и цистернами виднеются станционные строения, кто-то хрипло кричит в динамик, где-то лязгают буфера.

Лешка спрыгнул с платформы и едва не потерял сознание от острой боли, охватившей все тело. Но на ногах устоял и побрел вдоль состава.

Так можно было идти до бесконечности, и он сообразил, что следует двигаться поперек путей — для чего принялся нырять под вагоны, смутно сознавая, что любой из них может рвануть с места, когда ему захочется.

Через четверть часа он обнаружил, что стоит на платформе грузовой станции, что невдалеке по путям катится пассажирский поезд, и у него на борту белая таблица, по которой можно определить пункты отправки и назначения, но разглядеть надписи он не смог.

На платформе было безлюдно, лишь в самом конце ее женщина в желтом жилете махала метлой над грязным асфальтом.

Только когда Лешка дошагал до нее, то сообразил, что вид у него должен быть ужасен, и скорее всего эта железнодорожница сейчас кликнет милицию.

— Мамаша, — позвал он и поразился сиплому своему голосу.

Она повернулась, и удивление в ее глазах было лишь секундным железнодорожники ко всему, видать, привычны.

— Что, дорогуша? — весело спросила она. — Никак набрался вчера лишку?

— Было дело… Куда меня занесло?

— Да как куда?! Сортировочная горка депо города Орла!

— Орла? В городе Орел, значит?

— Именно в Орле, где ж еще, не в Париже? — и она засмеялась.

— Понятно. Спасибо, — ответил Лешка, хотя ему и было совершенно непонятно, почему, зачем и как он оказался в Орле. Проснулся бы в Париже, быть может, какое-то объяснение и нашлось. Но Орел?

Орел ассоциировался с настойчивой фразой: «Будешь у меня в Орле, найти просто. Я тебе и адреса не скажу. Ищи наш театр имени Ивана Сергеевича Тургенева. Его все знают. Найдешь театр, и прямо напротив его парадного входа — мои двери в мой дом. Войдешь, и квартира у меня, конечно же, номер тринадцать. Понял, как просто? Так и запомни, а то улицу и номера забудешь. Театр — дверь в двери».

Правильно, — вспомнил Лешка. Это говорил в Кабуле рядовой Кукуев Олег, с которым они трос суток без воды и жратвы держали наблюдение за какой-то тропой, по которой должен был кто-то пройти.

Неизвестно, через какое время он обнаружил себя стоящим на улице между кирпичными домами, невдалеке от неведомого ему парка. Мимо него изредка проходили люди, но никто, кажется, особого внимания на него не обращал, во всяком случае, не шарахались испуганно в сторону даже молодые женщины.

Старик в соломенной шляпе ковылял мимо, укоризненно взглянул ему в лицо, и тогда Лешка спросил:

— Простите… А где здесь Кукуев?

— Что? — без чрезмерного удивления спросил старик.

— Да… Нет. Где театр имени Тургенева?

— A-а. Прямо и налево, там будет площадь, увидите.

Он побрел в указанном направлении и вскоре наткнулся на здание, которое не могло быть ничем иным, кроме театра, но он два раза обошел его по кругу, прежде чем понял, где парадный подъезд. Напрямую от него пересек улицу, вошел в дом, поднялся на третий этаж и ткнулся в дверь, на который было написано белой краской «13».

Он нажал на звонок и, казалось, стоял бесконечно, пока из глубины квартиры не послышался веселый девичий голос: «Иду! Иду!», следом затем двери распахнулись, и юная девчонка глянула на него снизу вверх, заранее улыбаясь всем своим свежим круглым лицом.

— Ой, — сказала она.

Сиплым, разбойничьим голосом Лешка проговорил:

— Не бойтесь… Мне Кукуева Олега…

— Он… Он на работе… Ой! А вы — Ковригин, да? Алексей Ковригин?

— Да, — ответил Лешка.

— Тогда входите! Я сейчас Олежке на работу позвоню, и он тут же прибежит! Я вас с его слов узнала.

Лешка шагнул в прихожую, которая вертелась перед его глазами.

— Вы с дороги, да? Вы прямо в ванную идите, я сейчас позвоню…

Больше Лешка ничего не слышал и даже не почувствовал, как обмягшей тряпкой опустился на пол прямо в прихожей и ткнулся носом в лакированные туфли на тонком высоком каблуке.

Он очнулся, как ему показалось, ночью. На узком диване в маленькой комнатке. Он разом и четко вспомнил, что это квартира однополчанина Олега Кукуева в городе Орле, что лежит здесь он невесть сколько — может, несколько часов, а может, несколько месяцев — и за это время о чем-то говорил с Олегом, что-то даже обсуждал, а еще был человек в очках, от которого шла страшная боль в боку.