Чтение онлайн

Он спрыгнул с нар, считая дискуссию законченной, но хилый старик понял его по-своему, решил, что лишится своих рук, а потому ринулся к дверям и принялся бить в них ногами.

— Охрана! Караул! Убивают! Убивают! Советскую власть еще не отменили! На помощь!

В коридоре послышался топот, и двери с лязгом распахнулись.

— Что тут у вас еще, пауки в банке? — грянул басом рослый старшина.

Кологривов выпрямил свою горбину, насколько получилось, ткнул пальцем в Лешку и сказал уверенно:

— За жизнь этого провокатора мы не отвечаем. Уберите его отсюда!

— Не ко двору, что ли, пришелся? Пойдем.

Лешка шагнул к дверям, чуть развернулся в сторону и легким ударом ноги снизу вверх поддел Кологривова под подбородок.

— Привет, пламенный трибун коммуны! — Лешка сделан ему ручкой.

Глаза Кологривова полыхнули из-под густых бровей такой зоологической злобой, что Лешка пожалел о своей выходке.

— Идем! — рявкнул старшина. — Завтра друг друга убивать будете, а сегодня не положено!

Они сделали несколько шагов по сумрачному коридору, старшина открыл дверь, и Лешка оказался в узкой, как пенал, камере, где было тепло и чисто. Лампочки не наблюдалось, а сквозь маленькое окошко под потолком едва просачивался наступающий рассвет.

Дверь за Лешкой захлопнулась. Активное и прямое участие его в исторических событиях, судя по всему, на этом и закончилось. И, что б там ни было, закончилось достойно. Такие вещи не забываются и приравниваются к боевому ранению. Конечно, лучше бы сейчас быть вместе с Алькой, Вово и этой странной шпионкой Ланой. Лучше, веселее и даже безопасней. Но дни после победы определят точно, где было лучше — на баррикадах Белого дома или здесь, в заточении. Определится и главное — от кого в конечном счете было больше пользы.

На нарах валялось смятое одеяло, которым Лешка прикрылся.

Арест сам по себе его не поразил — он был готов и к такому повороту событий. Больше всего его удивила те ярость и обида, которые полыхнули в глазах Топоркова. Единственно, чем он мог их объяснить — своей идейной позицией против ГКЧП. Что ж, понять можно, но не до такой же степени идеологически осатанеть, чтобы вероятного зятя, ученика — отправить под трибунал?

Думалось Лешке бесчувственно и вяло. А надо было бы прикинуть, сможет ли он с друзьями восстановить свой «Веселый экран», сойдет ли фирме с рук таинственная и непонятная смерть Авдюшко и куда пропало его тело? Но ведь вполне вероятна, что после конца этой заварушки, от которой его упрятали в камеру, все эти дела вообще не будут иметь никакого значения в Лешкиной жизни, а будет он жить чем-то беспредельно далеким от видеостудии с ее «порнушкой и чернушкой», далеко от всей своей мелочной прошлой жизни, а труп Авдюшко тоже спишут на минувшие события, тем более что к смерти своего соседа он, Лешка, прямого отношения не имел. Да, Лешкина судьба, по его разумению, решалась сейчас у стен Белого дома, решалась без его участия, но он был откровенно заинтересованным лицом.

Революционные песни за стеной, не подкрепленные пищей, ослабли и стихли окончательно, и Лешка задремал, время от времени воспринимая какие-то звуки извне, но совершенно не осмысливая их. Вроде бы кто-то снова запел, потом пошумели, кажется, запахло пищей, но ненадолго, потому он почувствовал толчок в плечо и насмешливый голос произнес:

— Проснись, самозванец.

Лешка лениво сел на нары и глянул на Охлопьева.

Оказалось, что тот предусмотрительно принес в камеру две табуретки: на одну уселся сам, а вторую собрался использовать в качестве походного стола, на который уже вынимал из спортивной сумки батон колбасы, хлеб, капустку в полиэтиленовом пакете и всякую прочую закуску под бутылку водки.

— Привет, Витя.

— Здорово, здорово, мы уже здоровкались. Скажи лучше, как же это ты дошел до жизни такой?

— А ты? Не боишься, что путч провалится и вас с Топорковым к стенке поставят?

— Да брось ты! — отмахнулся Охлопьев. — Не будем об этом. Ни хрена с нами не сделается. Кто бы там ни победил, против армии никто не попрет. Никогда! Задницу армии будет лизать любое правительство, какое бы ни было. Ну, на худой конец разжалуют парочку генералов, из которых и без того песок сыплется, вот и все. Слушай, я об этом и говорить не хочу, не за тем пришел. Не обращай внимания, что мы в камере. Выпьем, вздрогнем, вспомним. Расстрелять я тебя не дам, не бойся. И в тюрьму посадить не дам, что б там ни было. Хотя бы за то, что ты меня с моей любимой женой Аленой Топорковой, а ныне Охлопьевой познакомил.

— Никогда я тебя с ней не знакомил! — подивился Лешка. А вот как ты сам умудрился подкатиться, так это диво.

— Никакого дива. Я от тебя ей письмо передал. И даже два.

— Какое письмо? Не писал я ей писем.

Охлопьев откупорил бутылку, разлил по стаканчиками (не забыл прихватить!) и сказал спокойно:

— Давай так договоримся. Без истерик. Без драки. Без бабьих воплей. Но поговорим по-честному, прямо, как мужик с мужиком. Ты меня о чем спросишь — прямо отвечу. И ты хвостом не крути. Идет?

Он приподнял стаканчик. Лешка взял свой и ответил:

— Идет.

Они выпили, Охлопьев с удовольствием закусил колбасой и тихо засмеялся.

— Значит, после того как тебя отправили воевать в Афган, подумал я, подумал, да написал от твоего имени Алене письмо. Прощайте, мол, дорогая, еду выполнять интернациональный долг, и поскольку меня, отважного, наверняка убьют, то считай себя свободной. Письмо, чтоб миновать цензуру, передаст лейтенант Охлопьев.

— И она поверила? — недоверчиво спросил Лешка.

— Поверить — поверила, но сказала, что будет ждать тебя живого или мертвого. Тогда я второе письмо накатал, где сообщил, что на поле боя тебя вынесла из-под огня боевая медсестра, и такая у вас возникла любовь, что ты на ней женился. Красиво?

— Куда к чертям! Даже не ожидал от тебя, деревенщины, таких талантов. Ты меня восхищаешь, честное слово.

— А то? — самодовольно ухмыльнулся Охлопьев. — Ну, дальше больше, а потом наступила катастрофа.

— С тобой? Катастрофа?

— А вот уж так. Короче сказать, полюбил я Алену, и стало мне плевать, чья она дочь, только понял я, что через вранье свою жизнь с ней строить нельзя, и я во всем сознался. Во всех твоих письмах. Получил по морде и валялся у нее в ногах полгода, пока удостоился прощения.

— Силы небесные! В каком стиле ты говорить выучился!

— Это меня большая любовь выучила, — наставительно сказал Охлопьев. — Ну, и все наши дела постепенно наладились. Но ты в ее сердце еще остался. Может, в самом уголке, может, на донышке — но торчишь. Я тебя, конечно, сегодня не боюсь, но кое-что мне непонятно. Если бы ты с ней спал первым, то еще какое-то было бы объяснение.

— Страшнее и весомей, чем спал. Я с ней, Витя, первый танцевал.

Несколько секунд Охлопьев осмысливал сказанное, потом с раздражением бросил на пол кусок хлеба.

— Ах, черт! А я до сих пор не танцевал ни разу, все ее ногу берегу! Вот почему она тебя, подлеца, помнит!

— Может быть, и еще за что-нибудь, женщин ведь не поймешь. Так вы одной семьей с генералом живете?

— Чего еще не хватало. Своим домом — я, Алена и дочка наша Машенька.

— Молодцы, — похвалил Лешка, не испытывая ни зависти, ни сожаления, ни даже грусти. Это был мир людей, из которого он давным-давно ушел.