Чтение онлайн

— Но честно тебе сказать, Леха, если б вас тогда так неожиданно в Афган не послали, то семьи бы у меня сейчас не было. Это я самокритично понимаю. Алена убежала бы за тобой босиком куда угодно. Как ты полагаешь, генерал Топорков Дмитрий Дмитриевич к твоей отправке руку не приложил?

— Нет. Не думаю. Причин не было. А почему ты спрашиваешь?

— Четно так честно. Выпьем — скажу… Понимаешь, отношения мои с тестем не заладились. И я все время думаю, как бы он мне «козу» не подкинул. Не верю я ему, вот в чем дело.

Лешка захохотал.

— Вон она жизнь-то при генерале, Витя! Как там в деревне называли, когда парень в чужой богатый дом приходил с голой задницей? Примак, да?

— Примак, — буркнул Охлопьев.

— Ладно, не бойся. Не отошлет он тебя ни в какой Афганистан, тем более что вы ему внучку сделали. Нас с Журавлевым вытолкнули по делу самоубийства Остапа Мосла, коль уж мы откровенно говорим. Помнишь, было темное дело?

— Ни хрена там не было темного. Все разъяснилось, — уверенно сказал Охлопьев. — Он пистолетами и автоматами Калашникова торговал. Воровал со склада и торговал.

— Остап Мосол?

— Ага. Прапорщика Козлова помнишь?

— Это который бегал, как «рота егерей бундесвера»?

— Точно. Они на пару крали со склада автоматы и пистолеты, организовали это дело. Мосол вывозил, и продавали. У Мосла же машина была, он замполита Диянова возил. Козлова посадили, лет десять, кажется, дали. Он и раскололся. Назвал сообщника.

— Мосла? — засмеялся Лешка, а Охлопьев нахмурился, помолчал, потом проговорил нехотя:

— А может, они оба в козлах отпущения оказались. Слух был, что торговля-то крупная, с размахом налаживалась. Тогда ведь кооперативы пошли, фермерские хозяйства, ну и кто мог — сбывали всякое воинское снаряжение. Тягачи, моторы, это похлестче, чем пару пистолетов загнать.

— Скажи-ка, а с Топорковым еще живет их дальняя родственница Наталья Васильевна?

— Зачем ей с ними жить? Она с мужем живет. С полковником Дияновым. Они сейчас в Германии дослуживают.

— Воруют они там, а не дослуживают! — заорал Лешка. — Воруют! Широко воруют!

— А ты их за руку схватил? — спокойно спросил Охлопьев.

— Да нет…

— Ну и не говори, не обижай порядочных людей.

— Подожди-ка, а с прежней женой Диянов развелся?

— Бог их развел. Утонула его жена в море. Пошла купаться, и сердце заклинило.

Лешка понял, что лучше замолчать. Потому что те дальние и забытые дела не затухли, не кончились, а продолжались. Где, как — он не знал, но был уверен, что они не прекратились сами собой, что военные воры только еще набирают силы и трупы Козлова и Мосла, через которые они перешагнули, их не остановят. Самое лучшее — быть от этой публики подальше. Жизнь — сложное переплетение дорог, и если сплелись пути его, Лешки, с Охлопьевым и Топорковым, то может встретиться и кто-то другой из того прошлого. Он, Лешка, жив, потому что молчал. И, если хочет жить дальше, то следует продолжать молчать. Даже сейчас, потому что неизвестно, кто сегодня Охлопьев, потому что неизвестно, кем был и кем стал генерал Топорков.

— Виктор, а ты не мог бы мне объяснить, за что меня Дмитрий Дмитриевич сегодня так ненавидит?

— Точно не знаю, — качнул головой Охлопьев. — Как-то буркнул, что ты его предал.

—Я? — подивился Лешка. — Странно… А по-честному, ты ему обо мне ничего не говорил?

— О тебе, Леша, у нас с ним разговор за эти годы не заходил. Ты, прости, для нас фигура маленькая. Но сегодня, едва я ему доложил, он тебя разом вспомнил и освирепел. И сказал, что ты всегда был предатель.

— Неясно. Послушай, а ты меня отпустить не можешь?

Охлопьев задумался, нацедил из бутылки последние капли по стаканам и сказал невыразительно:

— Пожалуй, не могу. Хоть у нас арест и чисто символический для вас для всех, но Топорков тебя помнит и может затребовать. Что я тогда скажу?

— Тогда организуй мне побег.

— Это ближе к делу, но нет смысла. Гебе лучше сидеть. Выиграет ГКЧП — так ты ни в чем не виноват, сидел в камере, пока все происходило. Ну а выиграет твоя сторона, тебе опять же почет и слава, ты опять на коне.

— Мне надо быть в Москве, — твердо сказал Лешка. — От этого будет больше пользы. И для меня, и для тебя.

— Логично… Но ты в Москву уже не успеешь. Все решится в ближайшие часы.

— Вот поэтому я и должен там быть, черт тебя дери.

Охлопьев засмеялся.

— А может быть, ты вместе с нами к Белому дому прилетишь на вертолете, а?

— Нет уж. С вами назад в коммунизм я лететь ни на чем не хочу. Я с коммуняками свои игрушки отыграл. Ненавижу я вашу шайку. Так устроишь мне побег или нет?

— Подождем до вечера.

— Выжидаешь ситуацию? — ехидно спросил Лешка.

— Да. Выжидаю. Но тебя я выручу в любом случае, — он встал. — Вторую бутылку я оставлю тебе, чтоб ты не скучал, так что время пролетит быстро. Потерпи немного. Пойдем, я тебя в туалет выведу, а потом выпей и спи до вечера.

Охлопьев толкнул дверь камеры, и Лешка вышел следом за ним. Едва их шаги зазвучали по бетонному покрытию, как из соседней, общей камеры послышались громкие голоса.

— Когда кормить будете, сволочи?! В сортир сводите! Продались капиталу, вам это зачтется!

Они дошли до конца коридора, и Лешка сказал:

— Отпустили бы вы этих стариков.

Охлопьев пожал плечами.

— Они так же опасны, как и ты. Ты не хочешь, чтобы вертолеты летели в Москву, а они хотят, так что разницы между вами никакой.

Лешка зашел в туалет, сделал свои дела, а Охлопьев его терпеливо ждал в коридоре.

Караульный был только один — стоял в самом конце коридора, у дверей.

— Ну, уж и охрана у вас! — засмеялся Лешка, а Охлопьев разозлился.

— Да ты что, не понимаешь, что все это оперетта? Путч этот вонючий — оперетта! Арест старикашек и твой — оперетта! И даже если кровь польется, то и она будет оперетточной! И как в поганой оперетте, произойдет либо восстановление советской власти, либо придет такая же балаганная другая! — и, внезапно сбавив тон, сказал: — Вот эти боковые двери запомни. Если я устрою тебе побег, то побежишь через них. Выскочишь прямо на ремонтный двор, а там к забору… Но пока сиди и жди.