Чтение онлайн

Тем не менее в Джорджии есть основания называть каркас сахарной ягодой. Там в период бабьего лета на его листьях выступает липкое сладкое вещество, которым питаются миллионы клопов червецов (рода Dactylopius). Насосавшись, клопы выделяют медвяную росу, золотистые капли которой слаще сахара. Поскольку это явление наблюдается лишь в ясную погоду, его называют «каплями призрачного дождя».

Я с детства не люблю каркас, особенно растущий у дома. Не люблю настолько, что в моих странствиях по лесам вообще не обращаю внимания на этого гадкого утенка с бородавчатым стволом и нелепой конфигурацией лохматой вершины. Но не люблю, конечно, вовсе не из-за этих бородавок. Я не склонен к таким эстетическим предубеждениям. Просто с ним связаны неприятные ассоциации.

Из города Темпл, неподалеку от которого мы жили, вышел апостол каркаса, который проповедовал его распространение и в конце концов прославился на всю страну под именем Хэкбери Джонса (Каркасового Джонса). В результате его усилий окрестности Темпла — первоначально голая прерия — совершенно заросли каркасом. Не только Темпл (где, вопреки поговорке, прославился пророк), но и фермы, пропеченные деревенским солнцем, услышали и восприняли провозглашенную им благую весть. Мой собственный отец оказался горячим адептом каркасовой веры. С энтузиазмом новообращенного он посадил ряды молодых деревцев по каждую сторону дороги длиною в 200 метров, ведущей от наших ворот к дому. Летом эти деревца требовали воды — не для роста, а просто чтобы выжить. Моей обязанностью было таскать полные ведра из водоема, поскольку водопроводная вода была сильно минерализована и потому губительна для растительности. В засушливые июль и август я под палящим солнцем носил ведро за ведром, поливая сорок деревьев каркаса. Мальчишки шли мимо купаться; двое-трое друзей на лошадях, со стаей гончих, направлялись на большое пастбище гонять зайцев. Мог ли я не думать о том, как отвратительно выполнять роль водяного насоса! В конце концов я восстал и заявил, что мне плевать, даже если все деревья засохнут, — что, кстати, и произошло, прежде чем хотя бы одно из них бросило мало-мальски полезную тень.

С тех пор и не люблю это дерево. Если бы мой отец знал то, что теперь знаю я — что каркас требует пусть крошечного, но постоянного поступления воды, такого, какое обеспечивают трещины в известняке, и что в естественных условиях он не может выжить на неглубоких почвах, лежащих на сплошном камне, как там, где мы жили, — он не пошел бы на все эти ненужные затраты. А я не возненавидел бы бедный каркас.

Но однажды утром, бродя по второй террасе над Медвежьим ручьем, я остановился в изумлении, заметив вдали гигантскую скальную плиту, похожую на многотонную стену огромной крепости. Наклоненная под углом в тридцать градусов, эта белая глыба торчала столь неестественно, что я специально подошел посмотреть, на чем же она держится. Оказалось, плиту приподнял вылезший на поверхность корень каркаса, ибо она давила на ствол. Так возникло это удобное ночное убежище для броненосцев, енотов, опоссумов и прочих хищников.

Я попытался представить себе, сколько времени понадобилось корню, чтобы отколоть и приподнять этот огромный кусок камня. Возраст дерева, как известно, определить непросто. Книги утверждают, что каркас живет недолго, но могут быть и исключения. Считается, что недолговечно и грушевое дерево, тем не менее существует достоверное описание грушевого дерева на Кейп-Коде — ему было двести лет, и оно еще плодоносило, пока в 1840 году его не снесла буря. Хенман Доэйн обстоятельно описывает это в длинной и очень религиозной поэме, которую цитирует Генри Торо, опуская, как и следовало ожидать, «наиболее клерикальные строки». Вокруг Остина все еще живут виргинские дубы, которым, согласно авторитетным источникам, более тысячи лет. А рядом с ними — дубы такого же размера, но им всего несколько сот лет. И если уж выдающийся английский ботаник Генри Джон Элвис и мистер У. Р. Матун из лесного управления министерства сельского хозяйства США расходятся в оценке возраста виргинского дуба, то меньшим авторитетам и вовсе следует воздержаться от высказываний по этому вопросу.

Так что не рискну предположить, каков возраст этого каркаса. Для данного вида дерево было большим, а ведь ему приходилось бороться за каждый дюйм своего роста в негостеприимном окружении. Прикинув, я предположил, что ему не меньше сорока. Таким образом, корень, поднявший под углом скалу, чтобы принести хоть малую толику питания родительскому стеблю, искал в известняке расщелину сорок лет!

В периоды ливней природные расселины между каменными пластами наполняются водой, сам же камень остается непроницаемым. Колодец в местности, где я сейчас нахожусь, в дождливую погоду наполняется доверху, в сухой же сезон уровень воды в нем падает на десять, пятнадцать, а то и тридцать метров. При использовании воды лишь для домашних нужд уровень воды за две недели опускается на девять метров. Вот как легко теряет влагу холмистый склон. Только быстрорастущее дерево, крепкое и упорное, с широко расходящимися корнями, способно использовать расселины с остатками влаги для дальнейшего роста.

Каркас прекрасно приспособлен для здешних условий. Его корни расходятся далеко и широко, собирая питательные вещества с поверхности земли. Корни существенно вредят нашему городскому водоснабжению — выискивают течи в водопроводных трубах и присасываются к ним, как коровы к поилке. Они словно чуют сточные трубы и разрушают их. Они уродуют поливные лужайки: пускают вокруг крепкие ростки, которые в конце концов пиявками вцепляются в тенистые растения. Порой приходится ранить дерево, чтобы освободить его от этой поросли.

Даже умирая, особенно на приусадебном участке, каркас проявляет неудобное человеку упорство. Он отмирает частями в течение нескольких лет. Человек больше любит деревья, которые, если их дни сочтены, «умирают целиком», как говорится в детском стишке про собачку Ровера.

Однако это свойство, неприятное в саду, в их природном окружении приносит определенную пользу. На залесенных склонах каркас отлично укрепляет почву, особенно на сельских дорогах без дренажа, где без такого укрепления колея быстро превращается в канаву, с которой начинается эрозия почвы. Так что когда ваша машина спотыкается о корень этого дерева — маленькую естественную запруду; препятствующую вымыванию почвы на дороге, — не чертыхайтесь! Этот малоприятный толчок служит напоминанием о том, что без корня каркаса дороги не было бы уже вообще. Это он, вытянув руку-корень, пресек путь водному потоку. Избитый, исколоченный, изжеванный гусеницами тракторов, истертый тысячью мчащихся потоков, местами прорезанный до самой сердцевины, этот корень крепко держит почву. А все потому, что по ту сторону дороги лежат питательные вещества, необходимые дереву, и корень доставляет их стволу независимо от движения через дорогу, ливней или засухи.

Однажды утром я заметил на старой дороге корень каркаса, полностью перетертый колесами. Вернее, уже только обрубок толстого корня, будто решивший, что бороться с движением на дороге бесполезно: он выбросил маленький корешок, и тот, развернувшись от дороги, побежал по корням обратно и, достигнув дерева, нырнул в почву с другой его стороны.

Недавно я видел, как бульдозер выворотил из земли каркас более полуметра диаметром и, по крайней мере, пяти метров в высоту и выволок его на 15–20 метров в сторону. Я разглядел поверженного великана: его корни цепко держали огромный осколок известняковой плиты. Камень был около трети метра толщиной и почти метр в поперечнике. «При жизни» ствол находился прямо над этой глыбой, и корни вцепились в нее с таким упорством, что, когда дерево вывернули, огромный осколок оторвался от скалы. Каркас любит известняк.

Итак, вернемся к той плите известняка, которую я обнаружил стоящей под углом в тридцать градусов. Мы выяснили, что это результат упорного сорокалетнего труда поначалу маленького корешка. Используя каждую щелку, каждую прослойку и углубление, каждую малость питательных веществ, каждый крошечный глоток влаги, этот корешок проталкивал свой нежный носик вперед, чтобы достичь богатого участка земли в трех метрах от дерева.

Но как перекачать поток питательных веществ в количествах, оправдывающих существование корня? Тяжелую массу известнякового камня, перегородившую путь, необходимо было как-то поднять. Думающий организм пришел бы в отчаяние от невыполнимости задачи. Но корень каркаса не умеет думать. Возможно, за него думает высший разум. Потому этот маленький Атлант взял на свои плечи груз мира.

Теперь, через сорок лет, наружный край массивной каменной плиты оказался поднятым на сорок пять сантиметров над ее первоначальной опорой, что заставило ее треснуть от края до края. В той точке, где корень давит на плиту снизу вверх, его диаметр составляет двадцать сантиметров. Таким образом, почти в течение полувека плита приподнималась на полсантиметра в год. Любителям арифметики предлагаю вычислить, на какую долю миллиметра этот трудолюбивый корень поднимает свой груз каждую неделю, день, минуту. Оценки будут, конечно, усредненными, поскольку работа идет неравномерно. Полагаю, ее большая часть, великое натужное усилие, совершается в течение трех весенних месяцев тепла и влаги, а девять последующих — лишь подготовка к следующему весеннему рывку.

Но не думайте, что грубая старая каменная плита восприняла подобную дерзость безразлично, лениво взирая на отчаянную попытку простого дерева поставить ее вертикально. Она даже попробовала глупо мстить — вонзилась в ствол, отчего образовался странный, уродливый рубец по обе стороны от вонзившегося края плиты. Эта рана, несомненно, сократит жизнь дерева.

При более внимательном рассмотрении очевидно, что корень, о котором идет речь, — один ратник на поле битвы дерева с массой известняка. Борьба эта началась, когда росток дерева впервые проскользнул в трещину, проделанную, возможно, еще прежним поколением каркасов, росших на этом же самом месте. Молодое деревце вклинилось меж двух чудовищных плит, которые были когда-то одной овальной глыбой размером пять на шесть метров и весом как минимум двадцать тонн.