Чтение онлайн

– Благодарю, но я недостоин такой чести, – криво ухмыльнулся советник. – Впрочем, ее недостоин и Варрон.

– Значит, будет грызня, – тяжело вздохнул Руф. – Мы могли бы ее предотвратить…

– Не могли, – покачал головой старый храмовник. – Все написано в скрижалях, помнишь? Судьбу нельзя перекроить, остается только смириться с неизбежным.

Понтифекс отложил посох и закрыл лицо ладонями. Ктенизид вспоминал, как однажды Клавдий пригласил его взглянуть на бои меченосцев[9]. Чтобы позабавить зесара, устроители Игр пожертвовали неслыханное число бойцов: на песок выпустили пятьдесят лучших воинов, вынудив их одновременно сражаться друг с другом, пока не определиться победитель. В том бою было запрещено просить пощады.

По команде Распорядителя Игр меченосцы вступили в схватку. Ничего отвратительнее данного пира людской жестокости Руфу видеть не приходилось. Кровь заливала песок, убийцы спустя мгновение падали, пронзенные клинками других убийц, а те, в свою очередь, становились жертвами еще более быстрых и сильных соперников. Круговерть мечей и человеческих тел не походила на красивую пляску с оружием, которую обычно показывали на Арене. Охваченные страхом за свою жизнь воины старались наносить максимально быстрые и точные удары, с поразительной скоростью отправляя противников в земли Мерта. Победителем вышел темнокожий афар, неоднократно проявивший в бою коварство и исключительную свирепость.

Руф понимал, что скоро подобная трагедия разыграется уже в масштабах страны. Как бы он ни старался побороть Зло в сердцах людей, оно оказывалось сильнее и, на этот раз, неравный бой с ним был безнадежно проигран.

Варрон почти не помнил, как высокий и сухой, словно старое дерево, человек тащил его по коридорам дворца. Все происходило будто в забытье: юноше казалось, что он глядит со стороны на собственное обмякшее тело и не способен управлять им. Чужая рука сдавливала горло, иногда до боли и хрипоты, но ликкиец даже не пробовал сопротивляться насилию.

Варрон чувствовал: жить ему осталось считанные часы. Он не боялся увидеть погонщика душ – огромного, косматого демона. Там, за границей видимого мира, ждал Клавдий, и теперь ни одна женщина или мужчина не встанет между ними – они будут вечно идти рядом по огненной пустыне среди стенающих теней.

Высокий и коренастый легат что-то кричал стражникам, указывая гладиусом на Варрона. Пехотинцы расступались, почтительно пропуская военачальника, и с неприязнью поглядывая на его спутников. Юноша не был близко знаком с Джоувом, но слышал о нем много лестных отзывов как о рассудительном полководце и талантливом стратеге. Ликкиец исподволь наблюдал за этим крепким брюнетом в белой тоге с серебристой каймой, который представлялся взысканцу изящным и стремительным лебедем, плывущим сквозь полутьму коридоров. Варрон не знал, кто станет его убийцей – легат или приспешник Руфа, но предпочел бы, чтобы все закончилось побыстрее.

Очутившись на Дворцовой площади, в кольце легионеров, прогоняющих густой мрак летней ночи поднятыми над головами факелами, Джоув зычно окликнул эбиссинца:

– Тацит, остановись! Магистрат в другой стороне!

– Знаю, – хрипло, со скрипучим треском, какой бывает у ломающейся ветки, отозвался Восьмиглазый. – Там небезопасно.

– Сейчас для него везде небезопасно!

– Отведем в храм.

Варрон прикрыл глаза. Ему чудилось, будто путешествие по городским улицам заняло вечность, хотя шли они менее трети часа. Прохлада вызывала неприятные мурашки по коже, а в нос ударяли резкие запахи, от которых, почти не покидавший стен дворца, юноша давно отвык.

– Шевелись! – приказал Тацит, ослабляя хватку.

Убийца зесара посмотрел перед собой и увидел мраморные ступени лестницы, ведущей к массивному зданию с восьмиколоннымпортиком. Оно нависало над головой черной, леденящей кровь громадой, вызывая суеверный ужас. У ликкийца снова подкосились ноги.

Тацит коротко ругнулся и толкнул юношу в спину.

Прислужники распахнули перед гостями широкие кипарисовые двери. За ними находилась алтарная зала храма Паука, где собирались молящиеся и приносились бескровные жертвы. На черных каменных постаментах стояли корзины с разнообразными яствами, предназначенными для божества, вместо цветов повсюду были раскиданы крылья бабочек, а настенные росписи изображали гигантскую мохнобрюхую тварь, перед которой склоняли головы афары. Это все, что успел рассмотреть Варрон при тусклом свете восьми лампад, прежде чем очутился в соседнем помещении – большой целле[10], где располагалась статуя Бога. Каменное изваяние высотой в два человеческих роста и размером со среднее рыболовецкое судно поразило Варрона своей удивительной реалистичностью. Все до мельчайших деталей умелой рукой передал неизвестный скульптор, заставляя поверить в то, что Паук вот-вот сползет с мраморного ложа, шевеля гигантскими изогнутыми лапами. Четыре пары глаз, два крупных сверху и остальные в один ряд под ними, были изготовлены из черного обсидиана, добытого в западных землях вулканического стекла. Юноша оцепенело замер, содрогаясь от страха перед этим чудовищным, воистину прожигающим душу взглядом чужеземного божества, но Тацит ловко подхватил пленника под руку и поволок в дальние комнаты, где разрешалось находиться только жрецам и послушникам. В эту ночь для Варрона и Джоува сделали исключение.

Они миновали похожий на пещеру малый молельный зал, сокровищницу, какие-то комнаты, назначения которых юноша не знал, пока не оказались в узком коридоре с пятью плотно закрытыми дверьми. Эбиссинец распахнул дальнюю, тяжелую и снабженную хитроумным запором, а после втолкнул Варрона в крошечную темную комнатушку, больше похожую на склеп.

Невесть откуда взявшийся светловолосый мальчик-прислужник юркнул внутрь и поставил на пол масляную лампу, озарившую помещение желтым, болезненным светом. Убийца зесара затравленно озирался: у него с детства был навязчивый страх тесных замкнутых пространств, поскольку отец имел привычку в наказание запирать Варрона и тому порой чудилось, что дверь покоев больше никогда не откроется, а он просидит в одиночестве до самой смерти. Абсолютно пустая, без мебели и окон комната с изображением паутины на стенах, и эти суровые мужчины с бесстрастными лицами вызывали у ликкийца все усиливающуюся нервную дрожь.

– Принеси кресло, Джэрд, – по-хозяйски распорядился Тацит. – И южного вина.

Сын Руфа ушел, подметая гранитные плиты длинным подолом черной хламиды. Мальчик вернулся быстрее, чем ожидал Варрон. Водрузив плетеное кресло в центре комнаты, Джэрд оставил возле него продолговатый сосуд с вином и молча удалился.

Восьмиглазый, велев ликкийцу сесть, оперся плечом на поддерживающую дверной проем балку. Джоув приблизился и навис над рухнувшим в кресло юношей, гневно сверкая глазами:

– Отвечай, ублюдок, кто подговорил тебя на убийство владыки?

– Никто, – вяло огрызнулся Варрон. – Вы не вправе выспрашивать меня. Я требую законного суда.

– Сколько твоих пальцев придется сломать палачам, чтобы услышать правду? – нахмурился легат. – Я же предлагаю решить это дело безболезненно. Либо ты все добровольно рассказываешь нам, и мы пока сохраним тебе жизнь. Либо отдаем вигилам – а там будут пытки и допросы с пристрастием. Выбирай!

Юношу трясло. Он вдруг отчетливо представил, как в мрачном подвале магистрата дознаватели-квесторы станут истязать его, сколько им вздумается: отрывать ногти, дробить кости, сдирать кожу со спины и живота. В холодных застенках никого не разжалобишь ни душераздирающими криками, ни мольбами о пощаде.

– Что вам от меня нужно? – надтреснутым голосом спросил Варрон.

– Узнать, зачем ты убил Клавдия, – с нажимом произнес Джоув.

В тот миг, когда он упомянул имя умершего зесара, что-то сломалось внутри ликкийца – какой-то хрупкий стержень, позволявший доселе хоть немного сохранять хладнокровие и самообладание. В бледно-зеленых глазах паренька проступили слезы и незадачливый убийца, сам того не желая, сорвался на крик:

– Вам не понять! Я любил Клавдия! А он, он прогнал меня! Сказал, чтобы я лег с кинэдом! Изменил ему с каким-то грязным блудником! А сам хотел изменить мне со шлюхой!

Варрон, рыдая, стал биться в истерике. Легат тотчас влепил ему крепкую пощечину, чтобы привести в чувство. Ликкиец поджал ноги к груди и обхватил их трясущимися руками, жалобно всхлипывая и не сдерживая слез.

– Что думаешь? – устало спросил Джоув, теперь обращаясь к невозмутимому эбиссинцу.

– Иногда любовь толкает людей на куда более страшные поступки, чем ненависть, – медленно, цедя каждое слово, откликнулся Тацит.

Он взял кувшин с пола, подошел к взысканцу и насильно влил ему в горло терпкое, пахнувшее специями вино: