Чтение онлайн

– Пока оставим здесь, до возвращения Руфа.

– Уверен? – легат с сомнением покосился на все еще хнычущего, морально раздавленного Варрона. – Не разобьет ли он себе башку в очередном припадке?

Эбиссинец показал Джоуву кувшин:

– Южное вино. Он даже не поднимется с кресла.

Мужчины вышли, плотно притворив за собой дверь.

Путанные мысли узника проносились быстро и бесконтрольно, как потревоженные хищником лошади. Вначале Варрон подумал о Таците. Эбиссинец казался юноше кровожадным насекомым, а темные, блестящие глаза этой живой мумии напоминали обсидиановые камни в круглой голове статуи афарского божества. Невыразительное лицо цвета пересушенного пергамента ничуть не изменилось бы, сотри с него демоны нос или губы, потому что все внимание приковывал только пристальный, немигающий взгляд. «Тело богомола, душа паука и уста змеи», – презрительно подумал Варрон, вспоминая, как немногословный подручный Руфа вынудил его глотать мерзкое на вкус вино.

Вино ли?.. Эта мысль обожгла не хуже раскаленного металла. Юноша попытался подняться из кресла, но ноги и руки не слушались. Он попробовал повернуть голову – бесполезно.

«Проклятье! – злоба на собственное бессилие и панический страх черным пятном растекались по сердцу Варрона. – Опоили! Как опаивали Клавдия! Затуманивали его разум лживыми речами! Превратили в безвольную игрушку! А теперь тоже самое со мной! Ненавижу! Ненавижу!»

Молодой взысканец невзлюбил Руфа с первого дня знакомства. Ликкиец не смог добиться от правителя внятных объяснений, зачем он приблизил к себе этого белобрысого культиста в мрачных одеждах и регулярно изливал ему душу.

Когда понтифекс вставал в полный рост, пряча улыбку под усами и важно приглаживая бороду, юноше чудилось, что перед ним старый лев с седой, уже не слишком пышной гривой, но все еще гордый и властный, способный одним только рыком разогнать вертящихся поблизости гиен. Варрон ждал, когда храмовник наконец отправится на свидание со своим прежним богом – Мертом, но Руф и не думал умирать. Отрекшись от старой веры, он принес во дворец паучий культ, который зародился где-то на южном континенте среди диких афарских племен.

Один из придворных поэтов даже сочинил стих о чернокожих звероловах в юбках из листьев и сухой травы, которые пробрались в пещеру гигантского монстра, чтобы сразиться с ним в неравном бою. Варрон слушал пиита вполуха, потому что находил его творение плодом буйной фантазии и вопиющей нелепицей. Из афаров редко получались хорошие воины: они уступали по силе и выносливости не только имперцам, но и крепко сложенным плечистым северянам с узкими, раскосыми глазами. Маловероятно, что трусливые дикари рискнули бы напасть на огромную, ядовитую бестию да еще и смогли одержать верх в схватке с ней…

Понтифекс ктенизидов тоже не питал к Варрону теплых чувств, не выказывал к нему ни уважения, ни симпатии, и этим еще больше злил ликкийца. Клавдий же попросту делал вид, что не замечал взаимной неприязни седовласого поверенного и молодого любовника, тем не менее – высоко ценя обоих.

Вспоминая события на пиру, Варрон силился понять, почему из всех прочих, именно Руф встал на его защиту. И стоит ли испытывать благодарность к тому, кто спас тебя, но сделал пленником, в очередной раз унизив и, возможно, помышляя убить чуть позже, в полной мере наслаждаясь собственным превосходством?

Юноша с трудом проглотил вязкий комок слюны, постепенно убеждая себя, что во всех его бедах, и даже в смерти Клавдия, повинны исключительно ктенизиды: они давно плели заговор, втягивали в него новых людей, одурманивали их зельями, и культисты есть самое страшное из когда-либо существовавших в мире зол…

В полутемном помещении конюшни, достаточно прохладном, чтобы лошади не томились от духоты даже в самую жаркую пору, трудилось больше десятка рабов. Одни уводили животных на пастбища и ухаживали за выгонами, другие чистили коней и подпиливали им копыта, третьи занимались объездкой молодняка и починкой снаряжения, четвертые убирали в стойлах и раздавали корм.

Мэйо с Нереусом вменили в обязанность поение лошадей и замену подстилки, загрузив обоих с рассвета до заката. Как и обещал Макрин, его сын ночевал в бараке, на узком гранитном лежаке – холодном и жестком – совсем не похожем на просторную, заваленную подушками и покрывалами кровать в личной спальне юноши. Рабов кормили дважды в день, выдавая по четвертине хлеба с малым количеством масла, соли и уксуса, а в праздники разбавляли скудный паек рыбой или мясом.

Надсмотрщики следили за невольниками днем, и ночью, считая, что последние не должны рассиживаться: им позволялось или трудиться, или есть, или спать. Раб не смел без разрешения выходить из барака, не мог отлучаться куда-либо, а за каждую провинность и недостаточное усердие незамедлительно получал удар плетью. Тех, кто пытался бежать или проявлял строптивый нрав, держали в колодках.

Юный поморец работал, не жалея сил и стирая руки до мозолей. Уже три дня он носил простую бурую тунику без пояса и завязывал волосы в хвост, чтобы они не прилипали к взмокшему от пота лицу. С вилами и ведрами отпрыск благородного семейства проходил мимо рабов, ехидно перешептывающихся за его спиной, весело зубоскалил, перешучиваясь с невольницами у родника, и старался делать вид, будто нисколько не смущен теперешним унизительным положением. Нереус во всем помогал господину: зная его вздорный и упрямый характер, геллиец понимал, что хозяин скорее измучает себя до полусмерти, чем попросит отца о снисхождении.

Надсмотрщики не решались даже угрожать Мэйо плетками и обходились с ним строго, но без грубости. Ему позволяли пить воду чаще, чем невольникам, работать с поднятой головой и иногда делать краткую передышку, чтобы не привыкший к изнурительному труду юноша мог растереть дрожащие от перенапряжения мышцы.

К вечеру третьего дня поморец был сильно вымотан и отрешенно махал вилами, нагружая в носилки грязную солому вперемешку с навозом. Нереус принес два наполненных до краев ведра: одно поставил перед мордой лошади, беспокойно крутившейся в соседнем стойле, а другое протянул изможденному господину:

– Пей и утешься мыслью, что скоро закат.

– Спасибо, – вымученно улыбнулся Мэйо. – И за воду, и за доброе известие.

– Для тебя есть еще одна хорошая новость.

– Какая же?

Геллиец быстро выглянул в коридор и прошептал:

– Тс-с-с. После скажу. Сюда идет «плетка».

Долговязый надсмотрщик с лобастой, как у быка, головой, облаченный в тунику с короткими, по локоть, рукавами остановился у входа в конюшню и громко проорал:

– Скорбите, ублюдки! Наш зесар умер! Всем пасть ниц и молиться!

– Член Мерта в его медную глотку, – сердито прошипел поморец, опускаясь на мокрую солому и подставляя руки под лицо, чтобы не уткнуться носом в кучу конского навоза.

Последовав примеру хозяина, Нереус распластался рядом.

–Тупая скотина, – чуть слышно продолжил Мэйо. – Не мог подождать, пока мы закончим уборку… Лежали бы на душистой соломе, а не в свежем дерьме.

– Отрешись от худых мыслей и с кротким сердцем вознеси молитву, – также тихо ответил белокурый раб.

– Знаешь, я как-то не привык общаться с богами, уставившись на конские яблоки.