Чтение онлайн

– Мое тело принадлежит тебе, дух – богам, а сердце – родине.

Волна накрыла мальчишек с головой.

– Ты любишь меня? – громко спросил поморец, кашляя и отхаркивая воду.

– Нет!

– Почему?

– Плывем! – отвернулся геллиец.

– Ответь! Я приказываю!

– Я не оставлю тебя. Ты – хороший господин. Но случись со мной беда, на чью помощь рассчитывать мне?

Мэйо не ответил. Он замерз и стучал зубами.

До суши оставалось не меньше двух полетов стрелы, когда силы окончательно покинули раба.

– Держись, сколько сможешь, – прошептал он. – И прости мою дерзость.

– Нереус!

– Нужно бороться, Мэйо. До конца. Пока борешься – ты не проиграл.

– Нереус, – нобиль поглядел вдаль. – Я вижу людей! Они спешат к нам по берегу. Смотри!

Глаза светловолосого раба были закрыты. Он едва дышал.

– Смотри же! Мы спасены!

Невольники с виллы сара вытащили мальчишек из воды. Сына градоначальника бережно отнесли до дороги и уложили в большую открытую повозку, укутав покрывалом. Геллийца выволокли под руки. Надсмотрщик приблизился к нему и грубо схватил за шею, что-то выспрашивая.

– Нереуса… сюда… – Мэйо ткнул указательным пальцем рядом с собой.

Рабы удивленно переглянулись, решив, что юный хозяин бредит.

– Быстро! – выкрикнул он, срываясь на визг.

Островитянина тотчас привели и уложили на рэду[14] возле господина. Нобиль поделился с ним покрывалом и обнял с нежностью, свойственной маленьким детям, прижимающим к груди любимую игрушку, которая дарит им чувство защищенности и безопасности.

Две лошади, подгоняемые бичами, пошли рысью, и от тряски боль в ноге Мэйо усилилась. Он жалобно всхлипывал, не желая отпускать от себя Нереуса. Раб, как мог, успокаивал господина, держа его за руку и пытаясь согреть своим телом.

Они забыли обо всех условностях и говорили на равных, радуясь, что живы, что под покрывалом тепло и что в доме скоро обед. Это счастье, наивное и хрупкое, сплотило их, связало узами странной недозволенной дружбы, которую приходилось скрывать от окружающих. Тогда Нереус впервые узнал иного Мэйо. При множестве недостатков поморец обладал светлой душой и отзывчивым сердцем…

Галера причалила в порту Стангира незадолго до темноты. Рабам всучили по куску хлеба и расположили на ночлег в складском сарае. Нереус сразу завалился спать, кое-как свернувшись и подложив под спину старую ветошь.

Толком отдохнуть геллийцу не удалось. Едва забрезжил рассвет, невольников выгнали перегружать имущество сара с актуарии на военную триеру[15]. Экипаж огромного судна состоял из свободных людей и вольноотпущенников. Допускать к веслам рабов на боевых кораблях запрещалось. Это сильно огорчило юношу: он предпочел бы еще потрудиться гребцом, чем плыть запертым в темном, вонючем трюме. У островитянина не истерлись из памяти страшные картины путешествия от Старты в Таркс: затхлый воздух, смрад, грязь и крысы внутри гигантского деревянного брюха. При мысли о нем руки Нереуса непроизвольно начинали дрожать.

Когда кладь была уложена, он увидел поднимающегося на борт триеры Мэйо. Поморец шел один, все время озираясь, точно кого-то искал. Островитянин ловко обогнул пустую бочку и влез повыше, надеясь попасться на глаза хозяину. Нобиль остановился и призывно махнул рукой.

Проскользнув мимо надсмотрщика, геллиец смиренно предстал перед господином.

– Проклятье! – ворчливо сказал Мэйо. – Не понимаю, с какой стати отцу вздумалось тащить меня в очередной захолустный городишко, вместо того чтобы прямиком направиться в столицу. Надо было ехать по суше – плелись бы до самой зимы.

– А где он сейчас?

– Возносит молитву в храме Тревоса. Надеется, что сын Веда явится мне и наставит на верный путь.

– Вы примирились?

– Не совсем. Отец по-прежнему требует глубокого раскаянья, в то время как я желаю всего лишь уберечь уши от нудных поучений и семейных историй о великих пращурах, чьи подвиги должны послужить мне уроком, словно именно ради этого они и совершались.

– Храмовники уже принесли очистительную жертву, обмазали мачту кровью и отдали морю баранью тушу, – геллиец облизнул пересохшие от волнения губы. – Скоро рабам велят спуститься в трюм…

– Что с твоим голосом? – насторожился поморец.

– Господин, дозволь еще немного постоять тут… Внизу будет жуткая духота, наверно, поэтому воздух кажется мне теперь особенно чистым и свежим.

– Тебе страшно! – догадался Мэйо, резко шагнув вперед.

Островитянин сгорбился, втягивая голову в плечи:

– Прости эту слабость, господин. Я поборю ее. Клянусь колесницей Веда.

– Отец не разрешит оставить тебя на палубе, – печально сказал нобиль. – Дурацкие правила ему дороже всего прочего.

– Если ветер окажется благоприятным, мы достигнем Рон-Руана за четыре дня. Не такой уж долгий срок… Небожители сберегли меня тогда, на корабле работорговцев, сохранят и сейчас.

Рука хозяина крепко сжала предплечье невольника.

– Я что-нибудь придумаю, и ты будешь ночевать в нормальных условиях, а не в цепях.

– Господин, – с мольбой простонал Нереус. – Зачем снова идти против законов? Смирись с неизбежным и освободи помыслы от лишних тревог.

Мэйо загадочно улыбнулся. Выражение его лица – самодовольное и коварное – не предвещало ничего хорошего:

– Наши законы одних обеспечивают благами, а других – обязанностями, и в этом есть главный источник несправедливости, перед которой бессильны даже Боги!

– Надеюсь, ты не собираешься теперь нарядиться Тревосом? – тихо спросил островитянин.

Поморец беззаботно отмахнулся:

– О, нет! Моряки – крайне суеверный народ и, если обман раскроется, точно выкинут меня за борт. К тому же дважды рассказанная шутка не так веселит, правда?

– Ради всего святого, господин, оставь эту опасную затею! Здесь же не Таркс…

– Поэтому следует крепко подумать об осторожности, – нобиль нравоучительно поднял указательный палец. – Чем я и займусь.

Надсмотрщик проводил геллийца к спуску в трюм. Запястья раба сковали тяжелыми кандалами и швырнули его во тьму, к таким же несчастным, вынужденным кое-как размещаться в ужасной тесноте.

Здесь никто не разговаривал, и оттого казалось будто вокруг вместо людей – растворенные среди мрака тени. Время ползло медлительной улиткой. Бездействие выматывало хуже самой тяжелой работы. Нереус не пытался размять затекшие мышцы, только изредка шевелил руками, чтобы хоть на мгновение избавиться от мучительного давления оков. Заснуть не получалось. Островитянин мысленно повторял молитвы и гимны, надеясь с их помощью обрести душевный покой. Геллиец знал, что главное унижение еще впереди…