Чтение онлайн

Внезапно танец оборвался. Стрела с белым опереньем вошла в бедро поморца, а следом мощный удар густо утыканной гвоздями дубинки расколол его шлем.

– Не-е-ет! – прохрипел Дий. – Не-е-ет!

Мэйо был еще жив. Рослый нодас накинул цепь ему на шею и стал душить.

«Лучше бы он не снимал маску… – подумал заика. – Лучше бы я не знал… Не видел этого…»

Паукопоклонник отшвырнул труп нобиля и, переступив через него, направился к Столпу.

– Мразь! – рявкнул Дий.

Он помчался сквозь красно-серую пелену, не щадя коня. Поравнявшись с вооруженным цепью культистом, сын Дариуса сокрушительным ударом раскроил ему череп. Алые капли веером брызнули на и без того измазанную кровью бронзовую маску юноши. Рыжий жеребец тотчас рванул в галоп, унося хозяина подальше от этого страшного места…

На остатках баррикады стоял причепрачный Мэйо, утираясь снятой с лица повязкой. Обильно смоченные потом грязь и пыль въелись в кожу невольника, но его глаза победно сверкали. Махнув рукой, раб сипло выкрикнул:

– Бегите! Путь свободен!

«Нас признают дезертирами… – мысленно укорил себя Дий. – А если победят «пауки», то врагами Империи…»

Ему было все равно. Заика вдруг ясно осознал, что жизнь – не бесценный дар, а лишь короткий миг на предначертанном свыше пути к вечности.

Подгоняя коней, Всадники перескакивали через уменьшившийся вдвое завал и карьером неслись к горящему мосту. Преодолев баррикаду, Сефу придержал лошадь.

– Не ж-жди… – голос Дия зазвенел от неподдельной боли. – Твой нун погиб.

Сокол молчал, внимательно рассматривая Маску:

– Он спас нас. Нельзя его тут бросить.

– С-сюда, раб! Ж-живо!

Невольник подчинился, окинув заику быстрым взглядом из-под капюшона, и самодовольно ухмыльнулся, когда эбиссинец свесился с коня, подавая ему руку.

– Запрыгивай на лошадь! – царевич крепко сжал запястье Маски.

– Благодарю, господин, – устроившись позади нобиля и бесцеремонно приобняв его за талию, невольник спросил:

– Ваше предложение по-прежнему в силе, Солнцеликий?

– Награда тебя не разочарует.

У моста жар сделался нестерпимым. Дий набросил на голову плащ, давясь кашлем от заполнившего легкие дыма. Казалось, что тело сейчас расплавится, превратившись в свинцово-серую лужу. Глаза болели и невозможно было даже зажмуриться. Огненные языки то с ревом взмывали вверх, то почти касались беглецов. На короткий миг не стало ни земли, ни неба – одно багровое пламя. Оно застонало в бессильной злобе. Две лошади с тремя седоками вырвались из опаляющих объятий и во весь опор поскакали на север, за синюю ленту реки.

Ворота особняка были распахнуты настежь. Труп раба-привратника лежал возле каменной арки. Второй невольник с размозженной головой дергался в луже крови.

Чем ближе Креон подъезжал к дому, тем больше мертвецов попадалось на пути. Тишина и запах трелюющего дерева напоминали воину о походных погребальных кострах, когда приходилось жечь тела соратников в полном молчании.

Ведомый причепрачным боевой конь изогнул шею и огласил округу тревожным ржаньем. Декурион успокоил жеребца, властно набрав повод. Нобиля и самого мучили дурные предчувствия.

В дальней части особняка свирепствовал пожар. Дым плыл над кронами деревьев, растворяясь среди туч. У входа в дом валялись хозяйские вещи: толи рабы спасали из огня имущество, толи воры теряли награбленное, беспорядочно отступая.

Спешившись, Креон оставил коня хмурому невольнику, и чеканным шагом вошел в прохладную тень вестибюля.

На некогда безукоризненно чистых плитах пола виднелись десятки кровавых отпечатков: босых ступней, подошв сандалий и башмаков. Кадки с цветами были перевернуты, ковры – порваны, картины – изрезаны.

Пол, ведущего в атрий коридора, усеивали черепки дорогих ваз. Декурион шел прямо, кавалерийскими сапогами давя расписные кусочки, и жуткий хруст разносился по обезображенному дому.

Тела Амандуса, его супруги и благородных гостей особняка плавали в имплювие[4]. Постамент бога-хранителя изуродовали надписи самого неприличного содержания. Расколотые статуи будто поникли, утратив былое величие и красоту.

С бесстрастным лицом проследовав мимо погибших родителей, Креон ускорил шаг. Он искал сестру, все еще надеясь на чудо: в особняке имелось много потайных уголков, где можно было укрыться.

– Вида! – позвал декурион.

Ему никто не ответил.

Спустя пару минут нобиль обнаружил сестру в кубикуле, на измятой, перепачканной кровью постели. Девушка лежала в позе младенца, зажимая руками распоротый живот. Ее покрытое синяками и ссадинами тело казалось таким хрупким, что Креон побоялся коснуться его. Глаза мужчины потемнели. В них вспыхивали красные огоньки безумия. Дрожащими пальцами он толкнул дверь и, шатаясь, побрел назад, в атрий. Глядя на тучи сквозь потолочное отверстие, нобиль от всего сердца проклинал Богов.

В плену, посреди джунглей Афарии, он жил мыслями о доме и семье, а теперь не понимал, зачем остался один на белом свете. Кто наслал такое страшное проклятье?

Отдаленный шум привлек внимание воина. Крадучись, он двинулся в перистель[5], где по-прежнему журчали фонтаны. Посреди центральной клумбы гулял белоснежный поморский конь. Он невозмутимо жевал цветы, подергивая ушами. Жеребец был словно две капли воды похож на любимую лошадь Мэйо, отравленную по приказу Креона.

Нобиль заорал, прогоняя призрака, но тот даже не взглянул на обозленного человека. Декурион в ярости ударил по стволу вишни, а после разразился такой отборной бранью в адрес Морганов и юного поморца, какую никогда не позволял себе прежде.

Когда в вестибюль особняка Читемо вошел жрец Мерта с кипарисовой ветвью в руках, вольноотпущенник понурился и долго не мог произнести ни слова. Сопровождавшие храмовника легионные рабы внесли в атриум тяжелые погребальные носилки, а затем установили их на почетном месте, рядом со статуями лошадей и обнаженных нимф.

Все домашние невольники с глубокой печалью опустились на колени. Женщины заплакали, царапая ногтями лица и шеи. Под красным траурным покрывалом лежал единственный наследник сара Макрина – Мэйо из Дома Морган. Увенчанный плюмажем шлем покоился в ногах юноши, на аккуратно сложенном всадническом плаще. Смерть изменила черты молодого нобиля: его лоб казался узким, нос – длинным и крючковатым, губы – еще тоньше, чем при жизни.

Поморский градоначальник вышел встречать сына, сохраняя безупречную осанку и невозмутимость на лице. Поприветствовав жреца, Макрин с холодной вежливостью взял у него ветвь – символ ухода в вечность – и обагренный кровью воинский пояс Мэйо.

Тем временем вольноотпущенник дал знак Элиэне: женщина поднялась с пола и зажгла курильницу, чтобы усопший мог наслаждаться любимыми ароматами, пока его моют, натирают дорогими маслами и переодевают. Другие рабыни, двигаясь тихо, точно крадущиеся мыши, принесли лекифы[6], скребки и полотенца.