Чтение онлайн

Никто ему не отвечал. Ромке стало жарко, он распахнул косоворотку, сорвав от нетерпения верхнюю пуговицу.

Ушков, не сводивший с него глаз, вдруг воскликнул:

— Федька, глянь: вот где твоя рубаха.

Из-под косоворотки виднелась вышитая украинская сорочка.

Федор бросился к Ромке.

— Моя, точно — моя!

И, схватив Ромку за горло, крикнул:

— Где взял? Отвечай: где взял?.. Где моя куртка?..

Ромка вскочил, отбросил от себя Федора и, растерянно глядя вокруг, пьяным голосом крикнул:

— Кого бить? Меня? Ромку Дударова?!

Ромка нагнул голову, увидел торчащий край вышитой сорочки и… быстро начал застегивать косоворотку. Но пуговицы не было. Левой рукой поддерживая ворот, Ромка пытался правой поймать рукав пиджака. Хмель как рукой сняло с него. Быстрыми черными глазками он смотрел то на окно, то на дверь, решая, чем лучше воспользоваться, чтобы удрать.

Но ребята уже окружили его. Федор истошно кричал:

— Вот он! Держи его! Это он украл… Вот она, на нем моя рубаха, держи!..

Ромка метнулся к двери, но, споткнувшись о дорожку, упал. Вмиг на него навалились. Он пытался что-то сказать, но его слова потонули в криках:

— Ага, поймался!

— Вот он, гадина!

— Бей его!

— Бей!

В шуме никто не слышал, как открылась дверь.

— Стой! Что здесь происходит?

Сигов подошел к дерущимся. На него глядели красные, разгоряченные борьбой лица. Ромка лежал на полу и охал, нижняя губа его была рассечена, и тоненькая струйка крови стекала по подбородку.

Сигов повторил вопрос:

— В чем дело? Что здесь происходит?

Все наперебой начали говорить:

— Цыган украл у Федора рубаху.

— Куртку украл.

— Думали на Михо, а это он, гаденыш.

— Фараоново племя!

Сигов крикнул:

— Не все сразу. Ничего не пойму. Один кто-нибудь пусть говорит.

И вдруг, увидев Гнатюка, обратился к нему:

— И ты здесь? В чем дело? Рассказывай быстро.

Лицо Гнатюка было потным, красным, волосы растрепались. Правая щека поцарапана, — кто его знает — Ромка ли, защищаясь, расцарапал его лицо или, в пылу борьбы, кто-нибудь из ребят. Тяжело дыша, Гнатюк рассказал Сигову обо всем, что произошло:

— Оказывается, напрасно обидели парня, — говорил он. — Я так и знал, не Михо украл… Ромка украл.

— Это кто же такой — Ромка? — спросил Сигов.

— Ромка, цыган, вот он. На нем рубаха Федора. А куртку, видно, уже сплавил, пьяный пришел.

Лицо Сигова становилось все более хмурым. Выслушав Гнатюка, он спокойно спросил:

— Ну и что?

Гнатюк не понял.

— Как что?

— Я и спрашиваю, — Сигов повысил голос. — Что же вы сделали?

Гнатюк потупил глаза, а Сигов строго продолжал:

— Что вы сделали, спрашиваю? Самосуд устроили? Как в Америке — суд Линча? Так здесь же вам не Америка!

Потом подошел к Ромке, уже успевшему подняться и вытиравшему рукавом потное лицо. Сигов взглянул Ромке прямо в глаза и спросил:

— Правда это? Украл ты?

Ромкины вороватые глаза забегали, на лице его появилось так хорошо усвоенное выражение святой невинности.

— Да что вы, дядя! Да разве можно? Вот крест святой, что не крал. — И быстро, небрежно перекрестился.

— Крест не доказательство, — сказал Сигов. — В бога я уже тридцать лет не верю. А ты прямо скажи: крал?

— Ну конечно, не крал, ну как можно красть? Разве ж я не понимаю?

— Врет он, врет! — визгливо закричал Федор. — Вон на нем под косовороткой моя рубаха, еще мать моя вышивала, привезла в феврале, когда приезжала. И куртку он украл…

Сигов остановил его:

— Обожди, товарищ Рыжов, не спеши, я же не тебя спрашиваю, а хочу, чтобы товарищ Роман… как твоя фамилия?

— Дударов, — ответил Ромка.

— Ну вот, пусть товарищ Дударов сам скажет, крал или не крал, а если украл, пусть вернет. Взял ты куртку и рубаху?

Ромкины глаза на миг остановились, в них мелькнула растерянность, но Ромка подавил готовое вырваться признание и, снова перекрестившись, сказал:

— От ей-богу, не крал, нехай я не встану с этого места, нехай моя лошадь околеет… Не крал — и все.

Зная характер Сигова, больше всего не любившего людей лживых, стесняющихся признаться в своей вине, упорствующих даже тогда, когда вина налицо, — все ждали грозы; но Сигов, еще раз взглянув на Ромку, сказал:

— Ну, раз говоришь, что не крал, поверим.

Потом, обратившись к Федору, спросил:

— Сколько стоят куртка и рубаха?

Федор растерялся.

— Я и не знаю, Иван Петрович. Мать привезла… В феврале, когда приезжала… Сегодня на толкучке видел такую, примерно рублей за тридцать можно бы купить, вот Никита тоже видел, хоть у него спросите.

— А куртка?

— Куртка?.. Кто ее знает… Рублей сто, наверное.

— Значит, вместе сто тридцать? Так?

— Ну да, так выходит.

Иван Петрович вынул из кармана бумажник и, пересчитав деньги, протянул несколько бумажек Федору.

— Возьми сто тридцать рублей.

Федор начал отказываться:

— Что вы, Иван Петрович. Разве можно? При чем здесь вы, за ради чего вы будете платить? Пусть он заплатит, — кивнул он в сторону Ромки.

Сигов сунул ему в руки деньги.

— Бери и все! А с товарищем Дударовым у нас свой счет будет. Если посчитает, что должен мне, — вернет.

И махнул рукой, показывая, что вопрос исчерпан.

— А теперь, — сказал он, — обращаясь к Гнатюку, — пошли искать Сокирку.

— Итак, товарищи, заседание партийного комитета считаю открытым.

Сигов привычным жестом открыл футляр, вынул очки и, надев их, взглянул на лист, лежавший перед ним на столе. Обычно это была повестка дня заседания. На этот раз лежал просто лист чистой бумаги. Сигов, конечно, знал, что повестка дня на нем не значится, но взглянул, по давней привычке. Можно было, однако, подумать, что вид чистого листа бумаги его удивил. Он отодвинул лист в сторону, снова взглянул на него, словно все еще надеясь прочитать там что-то. Потом, оглядев присутствующих, сказал: