Чтение онлайн

В этот момент герцог посмотрел на меня взглядом, который мне не забыть до самого смертного часа.

Через полминуты Фигаро вернулся и протянул герцогу Альбино чуть запылившиеся бумаги.

— Подайте бумаги брату Юлиусу, — приказал великий поэт современности.

Тот схватил их, развернул, принялся просматривать, как скряга просматривает дебет и кредит своего банковского счета…

— Не может быть, — прошептал он. — Это невероятно! Но как?!

Герцог снова смотрел на меня и снова — взглядом, который не забудешь, даже если совсем без мозгов останешься.

— Почерк ваш, герцог, это, безусловно, ваш стиль, ваш характер, все… ваше.

— А чего вы ждали, брат Юлиус? — спросил герцог очень мягко.

Тот вчитывался в стихи:

— То есть вы заявляете, что лично написали стихи о моркови и редьке, о луке, картошке и персиках?

— А вы хотите это опровергнуть? — в голосе герцога послышалась грусть. — Но отчего, мой бывший ученик?

— Я знаю вас! — завопил брат Юлиус, со злобой отшвыривая рукописи. — Вы надменный, гордый, хладнокровный мерзавец, считающий весь мир недостойным даже вашего пуканья! И вдруг вы соглашаетесь писать по заказу?! Про овощи?!

— Я изменился, — просто сказал герцог. — Людям свойственно меняться. Вы ведь тоже изменились, брат Юлиус.

— Ха-ха! — рекомый брат стукнул кулаком по столу. — Я выведу вас на чистую воду! Ну-ка, ну-ка… Кто-то сочинил их за вас, вы только переписали…

— Вы же знаете, что это не укрылось бы от… жучков-паучков, — молвил герцог. — Раз уж даже компаньонка моей дочери узнала, где я прячу эти рукописи.

— А почему вы их прятали?!

— Боялся, что на меня найдет искушение уничтожить их…

— Вот как?!

— Да что вы привязались к его светлости?! — заорала на брата Юлиуса я. — Он в вечном творческом поиске, вам этого не понять! А тут еще жучки! Паучки! Священные гвардейцы жужжат целыми днями — разве это назовешь спокойной обстановкой для полноценного творчества, а?! Вы бы уж оповестили о том Его Высокоблагочестие! Может, ему стоит почитать проповеди в каких-нибудь других вотчинах, а то все у нас да у нас? Мы уже такими благочестивыми стали, что ужас просто!

Юлиус, не обращая внимания на меня, лихорадочно читал стихи. Вдруг он сказал:

— А почему вы решили использовать только анапест, герцог?

— А почему нет? — поднял брови его светлость.

— Ну, просто раньше вы использовали другие стихотворные размеры…

— Все когда-нибудь случается в первый раз, — герцог улыбнулся такой обезоруживающей улыбкой, что я даже усомнилась: а он ли это? Вдруг вперся какой-нибудь двойник из сопредельной реальности?

— Что ж, — брат Юлиус встал и спрятал бумаги в рукав своего одеяния. — Я представлю эти стихи на суд Его Высокоблагочестия. Но не забывайте, двенадцатью виршами вы не ограничитесь, у нас в Старой Литании еще много фруктов и овощей!

— Восемьдесят три вида, — кивнул герцог. — Я должен еще семьдесят одно стихотворение. И не волнуйтесь, брат Юлиус: я не задерживаюсь с возвращением долгов.

— Прекрасно, прекрасно, — брат Юлиус вышел из оранжереи с лицом карточного шулера, которого только что обыграла слабоумная старушка.

Некоторое время мы сидели (Фигаро стоял) в молчании. Наконец герцог подал голос:

— Что там вы говорили о погоде, Фигаро?

— Надвигается ураганный ветер, ваша светлость, судя по природным приметам. Возможны метели, резкое похолодание…

— Что ж, таков наш суровый край…

— Да, а через неделю-другую вовсю задует трамонтана, так что и носа на улицу не высунешь. Год понемногу подходит к концу, ваша светлость. Птичницы докладывают, что куры стали хуже нестись…

— Вы говорите ужасные вещи, Фигаро, — печально молвил герцог, вставая. — Я удалюсь в свои покои, чтобы как следует обдумать сложившуюся ситуацию.

— Отнести вам туда имбирного ликеру «Три топора», ваша светлость, или крепленого мадьярского?

— И того, и другого. И до ужина меня не беспокоить. Дочь моя…

— Да, мессер отец?

— У вас прекрасная компаньонка.

— Я знаю, мессер отец. Мы можем рассчитывать на увеселительную прогулку?

— Только не сегодня. Вы же слышали: грядет ураган.

И герцог удалился, на прощанье бросив на меня третий незабываемый взгляд.

Трамонтана — это не только красивое слово. Это ветер, возвещающий близкую зиму, ледяной, пронизывающий, жестокий, как росский заимодавец. И хотя ужин, к которому герцог вышел пьяным и невероятно элегантным, прошел под порывы обычного осеннего урагана, свое дело погода сделала. На следующее утро из столицы за Его Высокоблагочестием прислали кареты, запряженные обычными лошадьми. Однако сажать в кареты было некого — крыша и чердак оказались абсолютно пусты, насквозь продутые сильнейшим ветром. Даже скорлупок от яиц не осталось. Его Высокоблагочестие, видимо, вознесся на крыльях ветра вместе со всей свитой. Так возничим и объяснили, те развели руками и повернули в столицу — у Его Высокоблагочестия свои причуды.

Конечно, этих уже полусонных инсектоидов просто выдуло ветром и разметало по полям, лесам и горам. И не думаю, что это большая трагедия для святого града Рома: в его теплых подземных катакомбах наверняка уже вывелся не один гигантский Хрущ, готовый взять на себя бремя власти.

Кастелло ди ла Перла окончательно вздохнуло свободно, когда каждый угол его был продезинфицирован дустом, и слуги внимательнейшим образом изничтожили подслушивающих жучков, паучков, мушек и их личинки. Фигаро проследил, чтобы чердак снова накрепко застеклили и заперли.

И когда в замке наконец воцарились чистота, тишина и полный порядок, меня призвали к ответу. То есть потребовали объяснений.

Дело было в один из пасмурных осенних дней, когда Оливии до того надоело кидаться в меня стилетом, а мне — его ловить, что слова слуги «его светлость желает вас видеть» мы восприняли с сугубой радостью.

Свершилось нечто невероятное — нас привели не в покои герцога, а в его таинственный скрипторий — святилище его творчества, рассадник рифм и всяких там анжамбеманов. Ну, вы поняли.