Чтение онлайн

Мишу я предупредила, что опоздаю, но в сложившейся обстановке пользоваться добротой начальника следовало осторожно. Потому я, нервничая, мерила пространство коридора шагами. И вот когда уже совсем устала наматывать круги по небольшой комнатке с кадкой, в которой стояла грустная пальма, в конце коридора (который этой комнаткой и заканчивался) появился мужчина с седой шевелюрой, удивительно высокий, несмотря на возраст, прекрасно сложенный, в костюме и длинном плаще с портфелем, встречные врачи и прочий персонал вежливо ему кивали и здоровались. И мне сразу подумалось, что это мой клиент.

И действительно, он подошел к двери кабинета, который я совсем недавно покинула, но остановился и окинул меня любопытным взглядом.

— Виктория?

— Да, — облегченно кивнула я.

— Рановато вы что-то, — хмыкнул он. — Подождать придется. Как там вашего родственника зовут?

— Ну он… — я мотнула головой.

А... Понятно!

— Зиновьев Михаил Федорович.

— Добро — добро, ждите, — он исчез, за дверью и его плащ, в тот момент взметнувшийся от резкого движения, напомнил мне мантию мага.

Стрелки на часах вообще обратно пошли.

Виктор Степанович появился лишь спустя минут двадцать и выглядел, как профессор из фильмов. Белый халат похрустывал при каждом движении, густая, но выбеленная годами шевелюра, лакированные ботинки, и взгляд пожирателя женских сердец.

— Пойдёмте — пойдёмте. Кардиология у нас на первом этаже в дальнем крыле, — он, широко шагая, направился в сторону лестницы и лифта, а я послушно проследовала за ним.

— Вы говорили, он вам не родственник, а родственники что же? Далеко? — как бы невзначай поинтересовался мужчина. — Из реанимации его вчера вечером перевели в обычную палату. Но таким пациентам забота нужна.

— Да, но… — пробормотала я. — у него совсем недавно сын пропал, что, наверное, и вызвало инфаркт, а пару месяцев назад погиб другой сын.

— Ай-ай-ай, — покачал головой Скольев, — да, бывает. Что уж скажешь. Жизнь иногда совсем не щадит.

Телефон отвлек его от моей персоны, да и хорошо, врать мне совсем не хотелось, приятного в этом мало.

В нужной мне палате я оказалась настолько неожиданно, что уже привыкшая к людям в белых халатах и коридорам, готова была увидеть очередной «перевалочный пункт». Но нет. Дверь за моей спиной мягко щелкнула, отделив меня от Скольева и какого-то местного главного, который встретился нам в отделении кардиологии.

Вот так вот просто?

За время моей путешествия слабое зимнее солнце кое как выбралось из-за земной кромки, и редкие красноватые лучи осветили палату.

Михаила Федоровича я едва различила. Несмотря на свой вполне приличный рост и нормальную полноту он почти слился с простынёй и больничной койкой.

Мест в палате было на четверых, но два пустовали, а одно у самой двери занимал мужчина, усевшийся на край кровати и попивавший чай, намотав веревочку от чайного пакетика на ручку. На гостью, замершую у входа, он бросал любопытные взгляды из-под сползших на кончик носа очков.

— Вы к Мише?

— Да… — я замялась. Скольеву врать было проще.

— Да вы не бойтесь, он дремлет, — кивнул мужчина. — Миш, к тебе тут гости.

Михаил Федорович тяжело вздохнул и с трудом повернул ко мне седую голову с всклокоченными волосами. Он смотрел на меня так долго, что мне стало казаться, он меня не то что не узнает, а даже не видит.

— Вика… — голос его был слабым и хриплым.

Я осторожно приблизилась к нему. Сердце защемило. Мне было безумно жаль старика, которого жизнь методично всего лишала, не собираясь объяснять за что, и когда все это кончится.

— Михаил Федорович, как вы?

Тупее вопрос сложно придумать, ты просто асс идиотизма, Виктория Алексеевна!

Он закашлялся, а потом долго восстанавливал дыхание.

И тут удача решила, что мне, наверное, хватит мучиться. И сосед отца Егора встал, забрал со спинки кровати полотенце и направился к двери.

— Вы тут с ним построже, чтоб собрался. Еще не все так плохо. Может, чудо случится — найдется сын!

И исчез в дверях.

Я же бросилась к кровати мужчины.

— Михаил Федорович, меня Егор прислал, — зашептала я ему на ухо.

Мужчина аж дышать перестал, не поверил, смотрел на меня, будто на сумасшедшую. Как же мне объяснить?!

— Он, Егор в смысле, написал, чтобы я вас нашла и сказала, что он жив и здоров. Я не знаю, что случилось, но он пока не может объявляться. Это как-то связано с Артемом. И я не знаю, как. Хотите, я вам переписку покажу?

Глаза пожилого мужчины расширились.

— Пожалуйста, только держитесь! Егор очень за вас боится, но не может приехать. Он в порядке. Правда!

Я совершенно неожиданно оказалась на грани истерики, мне опять стало казаться, что он не понимает меня и не слышит.

— Если вам что-то надо, только скажите. Только, пожалуйста, не переживайте! Как только он сможет, он приедет. Но он просил никому не говорить, даже Семену Семеновичу, потому что… я даже не знаю почему!

Господи, как же это все странно и дико. Как он мне поверит? Он меня видел один раз в жизни.

— Он, правда, жив? — едва слышно спросил вдруг Михаил Федорович.

— Да! Он со мной связался еще в субботу. Попросил к вам прорваться, а это оказалось не так-то просто, — я вымученно улыбнулась. — Михаил Федорович. Вы же мне верите?

Он слабо кивнул спустя целую вечность.

— Егор всегда был таким. Мать все его ругала за скрытность. Он однажды, представляете, ногу ржавой арматурой, когда мальчишкой был, насквозь пробил и молчал ходил. Мать потом только узнала, когда шрамину увидела. Никогда не жаловался, даже если с синяками приходил. Да и потом… Ну, раз жив, значит и я еще поживу, — Михаил Федорович закрыл глаза и глубоко вздохнул. — Он хороший мальчик, Вика, вы его берегите.

Уходила я в растрёпанных чувствах. Свой номер телефона оставила Дмитрию Ивановичу, соседу, и попросила звонить сразу, вдруг что.

Когда я вышла за ворота больницы, казалось, что с души сняли безумно тяжелый камень. Огромный, как Эверест, хотя нет, на самом деле он тащился за мной на веревочке. Просто я в тот момент его не ощущала.

Послание Егору было коротким.

«Я всего не знаю, но, если вам отца хоть немного жалко, вы бы приехали, а не играли в шпионов. Он уже не в реанимации, но будто чужой»

Это все, на что меня хватило, это все, на что были силы и душевные, и физические, потому что в ином случае начала бы просто материться.