Чтение онлайн

— Давай, конечно.

Я тоже теперь в стане врагов, раз не рядом с мамой на боевом коне, и, я не знаю почему, но мне не хотелось оставлять сестру одну. А маме надо остыть. Тем более папа написал, что будет дома через пять минут и присмотрит за супругой. Спасибо ему! Мне всегда с ним легче было общаться и понимать друг друга, чем с матерью. Я ее люблю. Но характер у нее…

Такси приехало быстро, старый жигуленок с новеньким гребешком на крыше весело покатил по припорошенным улицам, поднимая за собой легкую снежную взвесь.

В какой-то момент сестру прорвало, и многое для меня и по дороге и уже на самой квартире стало настоящим откровением.

— Ты не представляешь, что такое жить с пьющим отцом, который далеко не тихий одуванчик, а под градусом в драку лезет даже с дочерью. Ты знаешь, как проходила лично для меня эта драка? Я сидела за спинкой дивана с разбитой губой, если мать дома, потому что она, как могла, меня защищала, а если ее дома не было, так он меня мог так приложить, что потом не встать было. На утро прощения просил. Профессионально просил. Умолял, что так не сделает больше. И она терпела и меня научила терпеть. Уговаривала. Умоляла. Верить и терпеть. Научила… И в итоге у меня ни нормального образования, ни нормальной семьи, ни работы, ни жизни.

— Но образование ты бы могла и сама…

— Серьезно? — она усмехнулась, но без злобы, а как-то с жалостью на меня поглядывая, как на ребенка. — Ты, надеюсь, помнишь, что я сбежала, выскочила замуж за того, что ко мне первый подошел, и в восемнадцать уехала на другой конец страны, подальше от отца, почти в Монголию, в степь, где его воинская часть была. Она состояла, знаешь, из одного дома кирпичного — штаба, кучи гаражей, амбаров и бараков, в которых мы и жили. Почти десять лет там! Десять! Тянули до последнего, Витьке уже надо было переезжать, ему нужна была нормальная школа, потому что учить на дому я — недоучка его уже не могла, сама мало что понимала во всех его учебниках. Знаешь, как проходила моя жизнь там? Он либо пропадал на службе, либо сидел в штабе и пил с мужиками. Раз в месяц на него находило ремонт поделать или меня заметить. И да, он тоже на меня замахивался. Я, конечно, поначалу спуску не давала, но синяками он меня уже знатными награждал.

Мы стояли у окна в крохотной спальне, бывшей по совместительству залом, в квартире Анастасии Валерьевны, и смотрели на серое море гаражей и остовы деревьев, которые скорее сами упадут, чем буду убраны соответствующими городскими службами.

— Ну а дальше, дальше, полагаю, ты все знаешь. Переезд. Опять все заново. Ни друзей, ни нормальной работы. Он злится, пьет, гуляет. Он переезжать не хотел, я настояла. Еще пять лет кошмара! Когда дали квартиру наконец, он ушел со службы, решил бизнесом заняться. Он может во мне какой-то поддержки искал. Только что я могла дать? Знаний нет. Усталая. Озлобленная. Потому что между концом службы и первыми деньгами от бизнеса надо было что-то есть, и я на трех работах копейки собирала. Когда бизнес пошел. Он мне сказал — сиди дома, собой займись. И я так и сделала. И в какой-то момент все вроде было стало отлично… — Саша усмехнулась. — Только, нет. Оно таким лишь казалось. Я стала офис-менеджером в отеле под названием «дом». Одним из «домов». Официальным в две звезды. Витька знал, что он мне изменяет со всеми подряд, даже один раз морду отцу набил. После чего муж сказал, что на порог его не пустит. А я испугалась. Испугалась, что и меня он тоже выкинет. И вроде сыну помогала, чем могла, деньги то он давал. А все равно предателем себя чувствовала. Ну и жизнь мне отплатила за это. И вот когда все это случилось, когда я пережила и следователей, и друзей его, которые и не друзья, кредиторов, и партнеров по бизнесу, а это то еще издевательство было. Знаешь, что они делали? Они унижали, Вик, просто взглядом. Им не надо было угрожать. Они приходили в мой дом без приглашения. Они садились на тот самый диван, где он сидел обычно, когда снисходил, и смотрели. Они смотрели на меня, как на ничтожество, которое им денег должно. И оно вернет, никуда не денется. И я ведь даже до конца не знаю, был ли там долг на самом деле, или им это просто нравилось. Он ведь на встречи с ними других шалав таскал, они меня, по сути, впервые видели. Умилялись видимо. У одного ботинки из крокодиловой кожи, у меня вся мебель столько в доме не стоит, а он сидит и ждет двадцать тысяч. Двадцать! Они это называли «честностью», «бизнесом». И вот когда я со всем этим уже смирилась, я все просчитала, все, чтобы больше никогда ни одну эту рожу не видеть, я ей и сказала, мам, у меня трешка, пусть в двухэтажке старой, но своя, у меня под окном кусок земли, представляешь, прям с балкона выход, как терраса. Да, дома — старые бараки, но с хорошим капитальным ремонтом. Переезжай! Цветы сажай! Ты же помнишь, как она любила цветы. Эти большие, хризантемы и пионы. Да, продадим эту твою квартиру, покроем долги основные хотя бы, я работу найду нормальную, буду за тобой ухаживать, не одна как перст, работать бросишь. У меня и кошка, и собака, и земля, и город большой, поликлиники и магазины рядом. Может и Витька поумнеет. И мы вместе будем! Может, в кои веки в театр сходим или в кино. Она ж моя мать! Я ее любила! — губы сестры задрожали. — Но она… она, понимаешь, жертва, которой нравилось страдать!

Лицо Саши вдруг ожесточилось.

— Ей и в голову не приходило, что от этого страдают ее родные!

— Она всю жизнь прожила в этом городе, — тихо проговорила я. — Рядом ее сестра, все ее друзья и знакомые. Может то, что ты предлагала, и было логично, но это не значит, что ей было бы хорошо от твоего предложения. Да и климат у вас другой.

Саша засмеялась, и много было в этом смехе горечи и обиды.

— Она была абсолютно здорова, раз сопротивлялась до последнего. Если тетя Катя переживает, что я вам деньги за похороны не отдам, то пусть не переживает. До копейки все оплачу.

— Дело не в деньгах, Саш. Мать считает, что это ты тетю Настю до такой жизни довела.

— Она могла бы не брать этот чертов кредит! А просто продать квартиру и переехать ко мне.

— И чтобы было дальше? Завтра ты найдешь себе мужика, а ей куда?

Саша посмотрела на меня, как на сумасшедшую.

— Я их ненавижу, Вика, всех их! Все они лицемеры, лгуны, выродки! Я верила, Вик, до последнего верила, что он… Я ведь за ним, как за богом, шла, который меня от отца спас, от матери, которая не могла меня защитить! — глаза Саши наполнились слезами, руки дрожали. — Я на все была готова, я терпела. И вот когда я думала, что бог услышал мои молитвы, и я обрела свое женское счастье, мы с ним повенчались даже, представляешь, он мне показал, какими они могут быть тварями. Я ее видела! Как она после его смерти с другим уже по городу катается на машине, которую я оплачиваю до сих пор. И ты думаешь, я поверю хоть одному из их племени? Да лучше удавиться!

Повисло молчание.

— Покупатели уже есть на квартиру?

Сестра потёрла лицо руками.

— Ее уже купил дядя Гриша, он хочет мать перевезти из деревни, а сам, ты помнишь, живет в соседнем доме. Он мне и деньги уже отдал, хочет ремонт начать делать. Я вот приехала на него доверенность сделать, чтобы он тут все без меня, долги отдать и на могилу сходить. С вами повидаться в последний раз.

— Почему в последний? — сердце мое сжалось.

— Потому что я не вернусь сюда. Ты даже не представляешь, как противны мне и это место, и этот город. Да и тот теперь, в котором я живу, тоже. Нигде мне дома нет. Нигде ни одного хорошего воспоминания. Ни семьи нормальной, ни жизни. Если бы мать согласилась, тогда может быть по-другому все пошло. А так… У меня подруга самая лучшая, единственная! Мы с ней еще в той части вместе жили на границе с Монголией, переехала с мужем в Магадан. Я туда уехать хочу. Она фотографии присылала, там хорошо. Холодно. Красиво… Там можно на мои крохи нормальное жилье купить. Да и от Витьки подальше. И ему от меня. Я ему тоже жизнь попортила своим терпением. У него вроде девушка появилась сознательная, тащит его из проблем, и он вроде голову включать стал, боится ее потерять. Я ему оставлю, что могу от продажи квартиры. Это мои грехи не замолит, но все же...

Передо мной стояла уставшая женщина, которая не умела сострадать, потому что никто не научил ее этому чувству, которая хотела быть одна со своим котом и собакой, пить чай из единственной кружки и суп есть из единственной тарелки. И иного себе она не представляла, потому что, несмотря на семью, она всегда была одна.

Мама очень хотела, чтобы я высказала за нее все то, что накипело. Но я не могу. И не хочу. Не хочу браться кого-то осуждать. Особенно за то, чего не понимаю. И не хочу такого понимать! Не хочу! Потому что не умею ненавидеть, пока не умею…

Домой я ехала в растрепанных чувствах.

Саша сказала, что уезжает во вторник. Матери деньги она занесет в понедельник. Хочет лично отдать и может попросить прощения за грубость. Про долги я ей сказала. С ними, как оказалось, уже разобрался дядя Гриша, чтобы проценты не шли. Сестра даже передала ему ключи. А еще она хотела съездить на кладбище, хотя мне казалось, что ей не хватит сил. Несмотря на все, что случилось, она любила мать в меру того, как вообще могла любить.

«Я освободилась»

Сообщение Егору я отослала уже минут двадцать назад, но ответ пока не приходил. И лишь когда я уже заходила домой, пришло сообщение, что ему надо срочно доделать работу, и Михаил Федорович себя неважно чувствует, надо остаться и присмотреть.

Я была опять одна в холодной квартире с букетом ромашек и воспоминаниями о том, как мне было тепло всего-то пару часов назад, и как быстро все может поменяться.

***

Егор часто звонил и писал, рассказал, что отец отравился чем-то, но сейчас все хорошо. Что работы так много, что он едва успевает строчить документы. И что надо было уладить дела с разбитой машиной Михаила Федоровича, она так и осталась в области. Егору пришлось ехать и забирать ее на эвакуаторе, гнать сюда, снимать с учета и продавать то, что осталось, пока нашлись те, кто был готов купить.

Я же старалась успокоить разгневанную маму, которая видела ситуацию с Сашей исключительно в своем свете и в силу возраста и положения вряд ли бы изменила свое представление о племяннице. С возрастом мы костенеем в большинстве своем.

Антон на работе кидал на меня странные взгляды. Наши с ним беседы, всегда проходившие в веселом дружеском ключе, вдруг стали напряженными, и я перестала (вплоть до полного дисконнекта) понимать даже обычные фразы, потому что в его подаче они приобретали совершенно другое значение, нежели принято. Он вдруг стал обижаться на обычные бравады, держался от меня на расстоянии.