Чтение онлайн

Я сжимаюсь.

— Пожалуйста… Мне очень нужно. Позовите Бориса Романовича. Я умоляю.

— Всем очень нужно. Запись через приёмную.

И отойдите от двери. Частная территория. Я вызову охрану.

— Не надо охрану, — говорю тихо.

И поворачиваюсь. Медленно. Но иду не к остановке.

Я иду вдоль забора. По хрустящей гравийной кромке. Не спеша. Голова низко.

А внутри — только одна мысль: нет, я не уеду. Не так быстро. Всегда есть выход.

Почти в километре от ворот я, сбившись с шага, вдруг замечаю — над дорогой низко висит тяжёлая, сухая ветка. Она вытянута в мою сторону, как приглашение или вызов. Над ней — чёрный, высокий забор. Гладкий металл, без малейших зацепок, холодно отсвечивает в свете фонаря. Но если ухватиться за эту ветку, подтянуться, найти равновесие — можно попробовать перелезть.

Это безумие. Настоящее. Опасное. Глупое.

Но выбора нет.

Я смотрю на свои руки . Собираю дыхание. Поднимаюсь на цыпочки, закидываю рюкзак, обеими руками хватаюсь за ветку. Она едва держит мой вес, подо мной скрипит кора. Я подтягиваюсь, почти не чувствуя тела, слышу только собственное дыхание — короткое, рваное.

Колени находят опору на гладком металле, ладони соскальзывают, но я упрямо лезу дальше, цепляюсь ногтями за любые неровности. Плечи горят от напряжения, но — вот! — через миг я уже по ту сторону забора, приземляюсь неловко, тихо выдыхаю.

Только я коснулась земли, как сзади раздался хриплый, сдавленный собычий рык.

Звук негромкий — от этого страшнее. Он будто давит на грудь, обещает боль, но пока не срывается на крик.

Я медленно оборачиваюсь — напротив меня стоит собака.

Чёрная, массивная, как ночная тень с глазами, светящимися красным углём.

Грудь широкая, будто выкована из железа, морда резкая, тяжёлая.

На блестящей шерсти — отражение фонаря, по бокам тихо вздымается пар.

Глаза не мигают. Не просто животное — страж, допущенный к порогу чужой жизни.

Я замираю. Медленно поднимаю руки, показывая — я не враг.

Дышать тяжело, будто кто-то сжал горло.

И вдруг — шаг, тень.

Он появляется, словно вырос из самого воздуха.

Высокий, почти неестественно, широкий в плечах, будто собран из камня и стали.

На нём только чёрные спортивные брюки, торс обнажена, но в первых лучах солнца кажется блестящей с прозрачными каплями пота. Каждый мускул живёт, движется. На животе тонкая белая линия — след давнего шрама.

Черты лица грубые, будто выточены резцом, подбородок упрямый, скулы острые. Губы твёрдые, слегка приоткрытые. Но главное — глаза.

Глаза темнее ночи, холодные, как безветрие перед бурей. Не злые — равнодушно-настороженные, взгляд хищника, который всегда на шаг впереди.

Фотография совсем не отражает реальности. И совсем не дает тех ощущений, что скапливаются внутри живота, стягивают нервы, оголяют их, словно избавляя от скромности и гордости, которой я всегда гордилась. В такого мужчину

Он не говорит ни слова, просто стоит, глядя прямо в меня.

В лёгком наклоне головы читается угроза, а пальцы на правой руке едва заметно подрагивают — не от страха, а от желания действовать. Всё тело напряжено, собранно. Он и сам — как зверь, которому не нужны слова.

Я понимаю: стоит ему только шепнуть — и собака бросится на меня.

— Убеди меня не давать команду «Цезарю», — раздаётся его хрипловатый баритон. Его голос — как наждачная бумага по коже, низкий, сдержанный, опасный. — Твой жалобный вид совсем не возбуждает.

ГЛАВА 2.

ГЛАВА 2.

— Вы… — голос дрожит, но я заставляю себя говорить, сглатываю ком в горле. Слова цепляются за воздух. — Послушайте, пожалуйста… Я знаю, что это выглядит как вторжение. Я понимаю. Но мне просто… некуда было идти.

Он не двигается. Не отвечает. Стоит чуть ближе, чем надо, и я впервые ощущаю от него исходящее тепло — и едва различимый аромат кожи, острый, как чёрный кофе.

Мне кажется, что за этой холодной маской может быть всё, что угодно: и гнев, и сострадание. Или ничего.

Я жду, не отрывая взгляда. Только теперь доходит, как страшно быть здесь — в темноте, под его взглядом, наедине с этим мужчиной, чья власть кажется абсолютной.

Мой разум бунтует, но тело замирает, будто вот-вот расплавится под этим взглядом, тяжёлым, как бетонная плита.

Он молчит — значит, можно говорить? Его глаза не мигают, зрачки расширены, и от этого по коже пробегает дрожь. Я чувствую: всё бесполезно, он мне ничего не даст, если не захочет.

— У меня сестра. Она… попала в беду. Мужчина, с которым она жила, оставил её с долгами. Он оформил на неё компанию, набрал огромных кредитов под залог нашей квартиры. А потом исчез. У нас родители возрастные, двое детей сестры. Их скоро выселят. Мы все скоро останемся на улице. Или, как говорят ваши сотрудники, — в “шикарной студии” двадцать четыре квадратных метра.

Я делаю вдох, чувствуя, как в горле поднимается горячая, плотная слеза, но не позволяю ей вырваться наружу. Буду умолять — но не плакать при нём, нет.

— Компания, которая требует выплату — ваша. Мы пытались найти хоть кого-то, кто с вами связан, но… ваши сотрудники отказываются разговаривать. К вам записи нет. Залезть к вам — единственный выход.

Он не реагирует. Ни бровью, ни шагом, только собака зарычала — глухо, снизу, будто чувствуя мою слабость. Я ловлю на себе его взгляд — тёмный, блестящий, чуть прищуренный, от которого по позвоночнику пробегает холод. Мне кажется, что этот человек сам становится опаснее своей собаки.

— Мне бы… хотя бы отсрочку. На месяц. Я бы продала машину. Взяла кредит. Выплатила бы часть. Я… клянусь.

Он всё ещё молчит. Его взгляд скользит по мне, и я вдруг чувствую себя обнажённой до последней жилки — настолько явной, насколько это возможно. Как мышь под лапой тигра: живая, но уже не своя.

— Вы слышите меня? — выдыхаю я. — Почему вы молчите?

Пауза. Между нами сгустился воздух.

— И… пожалуйста, — прошептала. — Уберите собаку.

Я знаю, что это звучит жалко, слабо. Но давление становится невыносимым — я почти ощущаю, как внутри всё плавится. Этот взгляд. Это животное рядом. Я больше не выдерживаю.

Он наконец переводит глаза на пса, и я замечаю, как собака медленно наклоняет голову, будто выжидает команды.

Я почти лежу на его земле, дрожу — всё тело кажется влажным от росы и тумана, но этот холод не сравнится с леденящей волной, что идёт изнутри.

— Место, Цезарь, — говорит он спокойно, не отводя от меня взгляда, и собака тут же исчезает в тени.

Он снова смотрит на меня — сверху вниз, тёмные глаза режут, как лезвия.

— И ты решила, — его голос опускается на полтона ниже, становится почти интимным, — что если попросишь лично, похлопаешь своими большими глазищами, что-то изменится?