Чтение онлайн

— Ну, что смотришь? — Ульяна склоняет голову набок, её глаза сверкают злобой. — Думала, враги? А самый главный враг рядом.

Мне хочется вскочить, выбежать из-за стола, спрятаться, не слышать этих слов. Но ноги словно прибиты к полу. Я только сильнее вцепляюсь в край стола, ногти впиваются в дерево.

ГЛАВА 26.

Глава 26.

Глава 26.

Все смотрят на Борю. Ждут его реакции. Ждут моей. А я будто перестаю быть здесь — в этом шумном, полном света и еды доме. Меня втягивает в другое пространство, в бетонную комнату без окон, где я когда-то сидела прикованная к батарее. Внутри всё снова сжимается, как тогда: тяжёлое дыхание, липкая темнота, гул шагов за дверью. Я снова там. И так же, как в тот день, сердце грохочет так, что кажется — стены должны дрожать вместе со мной.

Я медленно тону в этом ужасе, почти перестаю слышать голоса за столом. Но вместе со страхом в памяти оживает другой момент — тот самый. Когда дверь распахнулась, и я увидела его. Борю. Не тень, не сон, не выдумку — а настоящего. Сердце тогда вырвалось из груди не от ужаса, а от счастья: я жива. Я выбралась. Я люблю. И больше никогда не будет той тьмы, только свет. Свет, в котором рядом со мной любимый мужчина.

Теперь я понимаю его вечное чувство вины, его настойчивые попытки оградить меня от всего, облегчить каждый мой день, окружить вниманием. Его грубую нежность, его неуклюжие заботы, его молчаливые подарки. Он грубый, несносный, жестокий с другими — но не со мной. Никогда не со мной. И не с теми, кого люблю я.

Эти мысли проносятся молнией, одна за другой, и вдруг складываются в целостную картину: всё, что он делает — даже его жесткость — это способ удержать свет рядом.

Я моргаю и возвращаюсь за стол, в реальность. Вижу сестру, её торжествующую усмешку, Антона, севшего чуть ближе к ней, и всех остальных, кто ждёт моей реакции. А я... я поднимаю вилку. Спокойно, нарочито медленно натыкаю на неё кусок нежнейшей рыбы, подношу ко рту, опускаю на язык. Медленно прожёвываю, смакуя, будто у меня нет ни капли сомнений и ни малейшего страха.

И только потом говорю — тихо, но достаточно отчётливо, чтобы услышали все:

— Ничего нового ты мне не сказала.

Делаю паузу. Смотрю прямо на Ульяну, позволяю ей увидеть мою холодную уверенность.

— Зато Антон вряд ли тебе признался, что Боря вышвырнул его, когда тот полез ко мне с домогательствами.

Мои слова падают на стол, как нож — звонко, неожиданно, срезая воздух.

Антон бледнеет первым. Его ухоженное лицо словно покрывается тонкой маской из мела. Он дергает уголком губ, пытается что-то возразить, но слова застревают. Он отворачивается, делает вид, что поправляет салфетку, хотя пальцы его предательски дрожат.

Ульяна распахивает глаза шире, чем следует. На миг её самоуверенный прищур исчезает, остаётся лишь растерянность. Она не ожидала такого поворота. Не ожидала, что её козырь обернётся против неё самой. Но быстро собирается и пытается изобразить усмешку, вот только губы её дрожат.

Мама подносит ладонь ко рту, едва не выронив бокал. Её плечи опускаются, и она бросает быстрый, тревожный взгляд на папу. Папа шумно втягивает воздух сквозь нос, морщится, будто всё происходящее — удар ниже пояса, и тут же шикнет на Ульяну.

Мадина, которая до этого молча разливала по бокалам минералку, замирает в дверях, крепче сжимая поднос. Её взгляд метается между мной, Борисом и Антоном, но она опускает глаза, будто боится быть втянутой.

Цезарь, улёгшийся у моих ног, вдруг поднимает голову. Глухо рычит — будто почувствовал напряжение, будто понял, что хозяева на грани. Его рычание становится странным фоном к этой тишине.

А Борис… он сидит спокойно, чуть откинувшись на спинку стула. Лёд в его глазах так контрастирует с моей горячкой, что у меня по спине бегут мурашки. Но в этом взгляде есть и сила, и защита. Он даже слегка усмехается краем губ, словно говорит без слов: «Я рядом. Не переживай».

Я чувствую, как кровь стучит в висках, но держусь. Я не отвожу взгляда от сестры, смотрю прямо на неё, пока она, наконец, не опускает глаза в тарелку.

И в этой тишине, где слышно, как ложки едва звякнули о фарфор, я вдруг понимаю: теперь этот дом действительно мой. Моё место за этим столом — настоящее.

— Что?.. — Ульяна дёргает головой, её глаза метаются, как у загнанного зверя. Антон тут же открывает рот — слишком поспешно, слишком жадно, явно готовый выложить всё, лишь бы выставить меня и Бориса в дурном свете.

Но не успевает.

Борис встаёт, и в этой тишине его движение звучит громче, чем любой крик. Мгновение — и он уже рядом. Хватает Антона за затылок, резким рывком наклоняет — и мягко, почти буднично, но так, что по спине пробегает холод, вжимает его лбом в дубовый стол. Глухой удар разносится по комнате, бокалы дрожат, ложка со звоном падает в тарелку.

Антон только хрипит, теряя остатки достоинства, а Борис, наклонившись к Ульяне, произносит что-то шёпотом. Его губы почти не двигаются, но каждое слово будто прожигает воздух.

Я не слышу, но вижу, как лицо моей сестры белеет. Она вжимает плечи, резко вскакивает и, спотыкаясь о ножку стула, бросается к выходу. Платье цепляется за дверную ручку, но она даже не останавливается, рвёт ткань и убегает, оставляя позади тяжёлое молчание и своего «кавалера».

Антон остаётся лежать без сознания на столе, словно нелепая кукла, и только тонкая струйка крови медленно стекает по лакированной поверхности.

Цезарь тихо рычит, будто подытоживая: хозяин расставил всё на свои места.

— Мам, пап… вы бы прошли в гостиную. Тут… мусор нужно убрать, — голос Бориса звучит почти мягко, но в нём есть такая сталь, что спорить никто не решается.

Отец хмурится, как будто хочет что-то сказать, но, встретив взгляд Бориса, только тяжело вздыхает и, подхватив мать под локоть, уводит её прочь. Мама оглядывается, будто хочет остаться, но всё же подчиняется, и их фигуры исчезают за дверью.

Я же не двигаюсь. Просто сижу и доедаю свою рыбу. Медленно, размеренно, будто ничего не произошло. Вилка скользит по тарелке, в голове — пустота. Я даже не смотрю, как двое охранников аккуратно подхватывают Антона и уносят его, словно мешок с испорченным товаром.

Борис возвращается, опускается на своё место. Неспешно поддевает вилкой кусок мяса, жует, глотает. Ведёт себя так, словно мы просто закончили неловкий семейный разговор. Но я чувствую его взгляд — он то и дело косится на меня, проверяя, читаю ли я его, понимаю ли.

— И когда ты собирался мне рассказать? — спрашиваю наконец, не поднимая глаз. Слова выходят спокойно, почти равнодушно, но внутри всё сжимается.

Он делает паузу. Ложка зависает на полпути к рту. И только потом он произносит: