Чтение онлайн

Он не любит. Не умеет.

Но память предательски уводит назад. Его пальцы на моих щеках. Его дыхание, горячее, обжигающее. Его губы — грубые, властные. Боль, от которой хотелось кричать… и одновременно раствориться.

Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладонь. Чушь. Это не любовь. Это зависимость, ядом пропитанная.

И всё же — слова в маске вонзаются глубже, чем наручники в запястья. «Если любит — к вечеру будешь дома». Я ловлю себя на том, что жду. Что прислушиваюсь к шагам в коридоре. Что хочу верить: он поднимет трубку, сорвётся, приедет, выкупит, вырвет меня отсюда.

И тут же обжигает мысль: А если нет?

А если он решит, что я удобнее здесь? Что ему проще избавиться от проблемы?

Грудь сжимается, дыхание становится рваным. Я качаю головой, пытаясь заглушить собственные мысли. Но чем сильнее спорю сама с собой, тем яснее понимаю: Давыдов уже здесь, в комнате, внутри меня. Даже если его нет за этой дверью.

Свет в щелях между досками едва заметен, но он есть. Значит, день. Я цепляюсь за этот факт, будто за спасательный круг.

Сначала я считаю удары сердца. Раз-два-три… сбиваюсь на сотне, начинаю заново. Но сердце то ускоряется, то замедляется, и ритм сбивается. Тогда перехожу к дыханию. Вдох-выдох, вдох-выдох. На пятидесятом вдохе начинаю задыхаться от собственной паники.

ГЛАВА 23.

ГЛАВА 23.

ГЛАВА 23.

Время здесь не движется. Оно стоит, как воздух, спертый и пыльный. Только редкие звуки за дверью доказывают, что мир ещё есть: шаги, хриплый кашель, металлический звон где-то далеко.

Руки саднят, кожа вокруг запястий вздулась, красные полосы превратились в узкие борозды. Кровь засохла, стянулась коркой. Я пробую пошевелиться, меняя позу, но цепь наручников короткая — только дотянуться коленом до ведра.

Солнце поднимается выше — я чувствую это по свету, который просачивается сквозь щели в досках. Он медленно скользит по стене, потом гаснет. Я слежу за ним, как за стрелкой часов, и в этом единственный порядок моего дня.

Живот сводит от голода. Губы пересохли, язык липнет к нёбу. Я бы дала всё за стакан воды. Даже за глоток.

И снова память возвращает его. Давыдова. Его кофе с горечью табака. Его дыхание, такое близкое, что можно было бы украсть его глоток себе. Я отгоняю это, но воспоминания прилипают, как паутина к лицу.

Я думаю о том, что он сейчас делает. Может, сидит в своём кабинете, пьёт виски, решает дела. Может, рядом другая женщина. А может… может, он слушает звонок. Тот самый. О выкупе.

И я не знаю, чего хочу больше: чтобы он заплатил — или чтобы не заплатил.

Свет в щелях снова меняется, становится тусклым. Значит, день прошёл. А я всё ещё здесь.

Свет в щелях исчезает. Сначала медленно — серый тон тает, растворяется в чёрном. Потом совсем. И комната становится такой тёмной, что даже собственные руки перед лицом не различить.

Ночь здесь звучит иначе. Днём бетон молчал, глушил звуки. Теперь каждая мелочь — будто удар в ухо. Где-то далеко хлопнула дверь — сердце ухнуло вниз. Скрипнула доска за стеной — я вжалась в батарею, сдерживая дыхание. Даже капля воды, сорвавшаяся с ржавой трубы, звучит как выстрел.

Я зову шёпотом — уже не к людям, к себе:

Держись. Ещё чуть-чуть. До утра. Он заплатит. Ты вернёшься домой.

Но в голове другой голос, насмешливый: А если нет?

Я зажмуриваюсь, хотя разницы нет — и так темно. И всё равно вижу его. Давыдова. Его глаза, опущенные на меня. Его губы, слишком близкие. Его руки, держащие за лицо, жёстко, властно. Я пытаюсь вспомнить что-то другое — родителей, друзей, университет… но вместо этого снова он. В каждой тени, в каждом звуке ночи.

Наручники врезаются в запястья, я пробую дёрнуть — но сил нет. Руки затекли, плечо ноет, в коленях слабость. Голова склоняется сама, я боюсь уснуть — вдруг дверь откроется, вдруг вернутся. Но усталость наваливается, и я начинаю клевать носом, снова вскакиваю от собственного храпа.

В груди пустота, голод уже не режет, а глушит. Тело становится ватным, чужим. И только одно ощущение остаётся живым — вкус его поцелуя, горький, с мятой и алкоголем. Я ненавижу, что помню. Ненавижу, что именно это удерживает меня от полного провала в безумие.

Я слушаю ночь. И жду. Чего? Даже сама не знаю.

За дверью — шорох. Сначала тихий, как будто кто-то прошёл мимо. Потом звук отчётливее: хлопок двери о стену, металлическое эхо. Я замираю, дышать боюсь. Кажется, что различаю даже ритм чужих шагов, дыхание в коридоре, движение ткани по бетону.

Я научилась ловить эти крошечные сигналы. Каждый шорох — как удар молота. Каждая тишина — как приговор. В этой темноте слух стал острым, болезненным. Я даже различаю, где за стеной вода сочится из трубы, а где крыса пробежала.

И вдруг мысли возвращают меня в прошлое. Я удивляюсь — ведь детство у меня, оказывается, было вполне счастливым. Вспоминаю, как мы с сестрой строили «домики» из подушек, как дрались из-за игрушек, а потом смеялись, обнявшись. Как мама заплетала косы и ругала за то, что я лезла на деревья. Эти воспоминания держат меня сейчас сильнее, чем наручники. Если бы их не было, если бы я не знала тепла, наверное, я бы уже давно сдалась.

Я чувствую, как унижение, страх, кровь на запястьях — всё это будто имеет цену только потому, что там, в прошлом, было настоящее. Была жизнь.

И в этой тьме я наконец признаюсь себе в том, чего боялась вслух. Не про то, что я его ненавижу. Не про то, что он — враг. А про другое, банальное, простое.

Я отдалась Давыдову тогда, потому что… он мне понравился. Всё. Без трагедий и без оправданий. Он вошёл — и я хотела, чтобы это был именно он. Не потому что заставил, не потому что игра. Потому что хотелось его.

Эта мысль обжигает, но вместе с тем приносит странное облегчение. Я шепчу в темноте, сама себе:

— Просто понравился.

И от этого признания становится страшнее, чем от любого шороха за дверью.

Я сижу, прислонившись к холодной батарее, и понимаю: лгу не только другим, но и себе. Полгода я притворялась, что ненавижу его. Что мечтаю избавиться, что думаю о побеге, о свободе. Но если честно…

Я ждала. Всё это время ждала.

Ждала, что однажды он перестанет таскать в дом длинноногих, чужих, пахнущих дорогими духами женщин. Что оставит своих шлюх за дверью. Что захлопнет её — и войдёт в мою спальню.