Чтение онлайн

Бога, этаким образом, породил страх, его породило еще и невежество. У бога и человека сразу возникли меркантильные отношения: я тебе, допустим, мясца, ты мне - удачу. И с самого начала человек обманывал бога - подбрасывал на жертвенный алтарь товар второго, а то и третьего сорта, потому что бог в своих милостях был весьма непостоянен. Так расцвела пышным светом ВЕЛИКАЯ ВСЕЛЕНСКАЯ ЛОЖЬ.

И что же дальше?

Бог стал в устах лукавых универсальным инструментом: богом пугали, во имя божье отнимали хлеб насущный, с богом на устах резали невинных, жгли города, у бога требовали справедливости с одинаковой страстью и преступник, и простак и святой, и ханжа. Есть, однако, здесь Федор Федорович, и положительный момент: бог - это ведь и мораль - не убий, не укради, не солги и так далее, и так далее. Мораль всегда чиста по сути своей, нечисты поступки.

Я беру явление огулом. Были праведники, которые следовали заповедям слепо и неистово, но таких всегда было мало, большинство же держалось правила: на бога надейся, но сам не плошай.

Еще один аспект проблемы. Я в молодости лекции читал о том, что бога нет. Кто их тогда не читал, такие лекции! Грамотешки у нас было маловато, зато дерзости - предостаточно. Но я отвлекся. Еще, значит, один аспект: религия - догма, а всякая догма не терпит инакомыслия, церковь преследовала еретиков с неослабной жестокостью, и кто теперь подсчитает, на сколько лет, десятилетий, а может и веков, затормозилось развитие цивилизации? Вот так, если коротко.

Я еще застал времена, когда церкви рушили. Напрасно мы их рушили, в церквях-то жила душа народного ремесла, да разве мы тогда про то думали! Случай помню. Мы, комсомольцы, к храму-то с топорами да лопатами, а нам мужики говорят: "Погодите зверствовать, тамака, на маковке самой, Варфоломей Лыткин стоит, руки крыльями вытянул. Вознестись хочет в назидание вам, он неделю постился да поклоны земные бил - привилегию себе испрашивал. "Какая-такая еще привилегия?" Отвечают: "Варфоломей, он престарелый и в жертву себя предназначил. Если бог есть, Варфоломей с маковки взденется и своим ходом пролетит до самого гумна, за поскотиной которое, если, значит, нет бога, то он свалится камнем. Тама высоко - шею обязательно сломает. Он ить как рассудил: с богом-то девяносто лет промахал, без бога и дня жить нечего".

Мы стоим, рты поразинули: что делать - ведь рухнет дед, смерть примет, а в итоге мы виноватые. Ребята за веревкой побежали, за лестницами и такое прочее. Двери в церкви кованые, замок на них величиной с гуся доброго, пока бьем, да ломаем, этот фанатик унылый нам как раз на головы и упадет. А он стоит, язви его, в проеме звонницы, борода белая на ветру веет, руки крестом держит, красная рубаха на нем, плисовая. "Дед!
– кричим.
– Ты маленько погоди возноситься-то, пусть ветер уймется, не то сдует тебя в реку прямиком - замочишься и простынешь". Молчит, выпучился. Бабы, конечно, стенают на разные голоса, мужики на ведро самогонки поспорили: решится на подвиг, ай нет? Нам повезло - ключ нашли у бывшего псаломщика, подкрались сзади, захомутали дедка, стащили кое-как на землю-то, мужики, которые ведро самогонки проспорили, с претензией к великомученику нашему: что же не сигнул-то, просвистел, дурак старый, на всю степь, а козу драную одну и пригнал только? Варфоломей-то аж в слезы: вознесен бы, вот совсем было вознесен, да кила помешала, кила к земле тянет, гараждане! Так и пошло, в поговорку, можно сказать оборотилось: вознесся бы, да кила к земле тянет. Из жизни самой факт. Богом ты заинтересовался - это хорошо, Федор Федорович. Выходит, в самый корень смотришь. У меня - все.

Федор Федорович речь председателя выслушал молча, только коробка на его голове тарахтела слышно и часто. Гриша Суходолов вертелся, будто сидел на еже, однако и успел дожевать холодные пельмени. Следователь Ольшанский наконец малость растормозился, ожил и тоже завертелся, пытаясь вставить слово, на попытки его не увенчались успехом.

– И мы ведь, Федор Федорович, имеем к тебе вопросы, - сказал председатель Ненашев.
– Ты располагаешь временем?

– Не располагаю, - ответил пришелец своим размеренным железным голосом.
– Что такое кила?

– Кила? Я не медик, но килу, конечно, видел. Это - опухоль в паху. Она вырастает, как правило, от надсады и достигает больших размеров, так что к земле действительно тянет. Раньше килу не оперировали, кто ее в глухой деревне резать станет? Да.

– Я тоже имею вопросы!
– Гриша Суходолов поставил на стол локоть, будто прилежный школьник на уроках, вытянул ладошку.

– Некогда, - ответил пришелец, и очки его сердито блеснули..
– Энергии мало. Я еще приду.

Председатель Ненашев резко придвинул ближе к пришельцу банку шпрот в масле:

– Ты бы покушал. Ты библию-то читал?

– Читал.

– Ешь шпроты, питательная штука. Вот ты, Федя, у нас беспрестанно спрашиваешь, а нам не отвечаешь, ведь за тобой - сплошная тайна, сплошной интерес: ты же из других миров явился, ты просвещенней нас, выше на нескончаемое количество голов, а эгоист. Мы имеем к тебе великое, понимаешь, любопытство, а ты глух и нем. Почему же так?
– Слова свои, полные укоризны и обиды, Ненашев прервал на середине, потому что пришелец Федя сперва окутался красным облаком, потом, как давеча, одетый пузырем, взмыл к потолку и сошел на нет.

 - Кто это такой?
– следователь Ольшанский воздел палец к потолку, потом, отдуваясь, вытер запотевшую шею рукавом рубахи.

Председатель Ненашев смотрел в темное окно, чуть осветленное дальним фонарем. На дворе прошел дождь-косохлест, и с крыш капало, вода падала, ударяясь о лужи. вода смеялась и шептала. Председатель думал уже о том, что дождь - это хорошо, однако еще лучше будет, если за ночь распогодится и земля в поле подсохнет, если люди будут работать на севе без помех, будут кончать весеннюю кампанию.

– Так я спрашиваю, кто такой?

Гриша Суходолов посмотрел на Ольшанского с неудовольствием, сказал:

– Это - пришелец.

– С других планет который, что ли?

– С других галактик.

– Ты мне лапшу на уши не вешай, я не маленький!
– ~ осерчал капитан.
– Я при исполнении служебных обязанностей, учти!

– Учитываю. Ты ж сам все видел, я не намного больше твоего знаю.

– А он?
– Ольшанский кивнул в сторону председателя.

– Он и того меньше знает, у него - сев. Слушай, Иваныч, я в райцентре люстры видел, ничего такие.

Завтра поеду, так привезти могу, рублей сорок вроде стоят. Привезти?

– Так чего мы сидим, надо же действовать!
– загомонился следователь и даже привстал, чтобы бежать и оповестить кого надо про все как есть. Намерение Ольшанского на поверку-то было не савсем бескорыстным: с него ведь автоматически снималось дело необычайной запутанности. Это - первое. Потом ведь запросто можно попасть в историю в связи с таким, можно сказать, событием - мирового значения. Это - второе.

– Федя не даст.

– Чего это он не даст?

– А раззванивать по белу свету, что он явился. Не велел.

– Он нам не указ!

– Дурак ты, прости еще раз. Видел, как моя заместительница ушлепала отсюда? Видел? Он ее отключил начисто, она про все забыла. И - навсегда. Спит, наверно, теперь и сны приятные видит. Понял? И тебя отключит, остаток твоего мыслительного аппарата порушит еще по неосторожности, куда ты тогда? Ночным сторожем, и то не возьмут по причине неустойчивой психики. Ты шариками-то своими научись шевелить хоть маленько! И потом другое. Кто тебе поверит в натуре, что ты - общался с инопланетянами, какие ты доказательства приведешь в свою пользу? Скажут: напился - и несет несусветицу. Чего доброго, и - в дурдом загребут - для полного выяснения картины. Ты юрист, не известку ворованную на базаре продаешь, ты - на виду, про тебя, поди, в газетах иногда мелким шрифтом пишут - "Следствие ведут знатоки". Соображай в этом свете, какие последствия вызовет твое легкомыслие;